Вот почему я повторно вызвала такси и назвала адрес Максима. Сидя в машине, горячо убеждала себя в том, что боль, которую я испытываю сейчас - ничто по сравнению с тем, как буду мучаться, когда мы заново расстанемся с Женей; когда я вновь доверюсь ему, привыкну спать в его объятиях, сниму все защитные барьеры... Это будет мука, спасение от которой найдётся только в забвении. И что, по новой проходить круги ада: кокаин, нож, снотворное?! Или разнообразить меню водкой, мостом и психушкой?!
- Нет! Нет! - шептала я, как помешанная, сжимая стиснутые ладони между колен и качаясь вперёд-назад. - Нет! Нет, Женя, нет. Этого не будет!
Кропоткин, наверное, вытащил бы меня опять. А может и нет. Я ведь уже сбрендила - вон как таксист косится испуганно!
- Не пугайтесь, - засмеялась хрипло, ощущая как по щекам текут жгучие слёзы. - У меня просто проблемы в отношениях.
Моё заверение пожилого мужчину слегка успокоило. А меня - заставило рассмеяться, отчего его спокойствие испарилось без следа: таксист снова напрягся, и так и следил за мной настороженно всю дорогу, будто опасался, что я сейчас достану из-за спины кухонный тесак и кинусь на него! Зря он боялся. Окажись у меня в руках холодное оружие, кинулась бы я прежде всего на себя. Потому что жить так было невыносимо - жить без Жени... И с ним!
Но тесака не было. Впрочем, если б и был, у меня достало бы твёрдости духа им не воспользоваться: с несостоявшейся попытки самоубийства в ванне я стала сильней и умней. Нет, не после неё самой - я бы повторила её; я поумнела благодаря тому, что делали и говорили мои друзья. Семья. Галь. Валентин Андреевич. Мирьям. Её лицо с проникновенными грустными глазами всплыло в памяти так явственно, будто она стояла напротив и смотрела на меня. Не осуждая - печалясь. Эта женщина несла на своих плечах столько горя!.. Не моему чета.
Мои страданьица и близко не могли сравниться с тем, что претерпела эта... Героиня. Да, Героиня - потому что такие люди - все Герои! Каждый из них. Каждый, кто познал ужас войны и человеческой жестокости, но вернулся живым - вернулся, неся в себе тот смертельный, ничем не стираемый мрак. И продолжил жить с ним. "Надо жить, - сказала мне Мирьям, - жить и быть благодарным за то, что имеем. За саму жизнь. За любовь".
Её слова всплыли из недр памяти, словно поднялись на поверхность со дна моря. Они заставили меня достать бумажный платок, вытереть глаза. Затем достать ещё один - первый промок насквозь – и высморкаться. Третий платок впитал солёные капли - они всё не унимались, текли по щекам, как дождь по стеклу! Я не прекращала их утирать до самого дома. Едва подъехали, таксист схватил протянутые деньги, быстро достал из багажника чемодан - и умчался, радуясь, что дёшево отделался: удрал без повреждений от истеричной шизофренички!
Я забыла о нём, едва он сел в машину. Всё моё внимание приковала железная дверь подъезда - врата в Ад. Мой персональный ад, в котором гореть мне до скончания дней в огне вечной неудовлетворённости и сожалений по раю. Жизнь без Жени будет мукой. Я смотрела на дверь, и мне чудилась надпись над ней: "Оставь надежду всяк сюда входящий!" "Не преувеличивай – твоя жизнь не такой уж ад! – принялся уговаривать разум. – Живёшь же ты без Жени и как-то обходишься…" Я горько усмехнулась, и разум заткнулся. Лгун.
"Ты выстояла… Почти привыкла жить без него... Ты сможешь!.." - более осторожно завёл он новую песню: опасался неосторожным доводом подтолкнуть меня в неверную сторону - толкнуть в объятия Жени! Ведь чем дольше я смотрела на эти железные врата, за которыми меня ждала жизнь, которую я вела вот уже месяц, тем больше ширилось и крепло во мне какое-то чувство... Я не сразу подыскала ему определение… Какая-то отчаянная храбрость, которая нападает на человека, которому уже нечего терять.
Резко отвернувшись от подъезда, а заодно от любопытных глаз на балконе, достала телефон и поспешно набрала номер такси. Я еду к Жене! Не могу войти в эту дверь, подняться в квартиру и притворяться, что всё в порядке, когда сердце изнемогает от боли! Не могу и не хочу! А родные... Вжав голову в плечи, отогнала от себя мысль о них - загнала в самый дальний угол сознания, отдубасила, заставив там сидеть и не высовываться! Следующую, по имени "Кропоткин", ждала та же участь. Не хочу, не хочу ни о ком сейчас думать! Уж если думать, то о Мирьям!
- Она бы меня не осудила, - прошептала, мелко дрожа. - Если бы её родственники оказались живы, разве она не полетела бы к ним, как птица?! Конечно!