- Ты так и не сказала что празднуешь, - заметил Максим.
"Ты не спрашивал" - ответила про себя. Вино сделало едкой. А может, не вино - жизнь? Вслух отозвалась, очень стараясь говорить беззаботно:
- А ты ещё не рассказал как прошёл матч.
Голубые глаза вспыхнули оживлением, но прежде чем мой парень открыл рот, я воскликнула, прерывая ещё не начавшуюся тираду заядлого футбольного фаната:
- Сначала душ!
Скорчила просительную рожицу, на которую Максим обычно реагировал умилением. Так и сейчас: он улыбнулся, чмокнул меня в нос и отправился мыться. Я принялась потягивать красное вино, остававшееся в бокале. Криво усмехнулась: из-за своего эгоизма я порчу ему жизнь! Такой мужчина, как Максим, достоин лучшего - девушки, которая полюбит его всем сердцем. Как я - Женю. Опустила голову, пережидая, пока отхлынет боль, и залпом допила вино.
- Надо сделать это сейчас - потом не смогу.
Тяжело поднявшись со стула, прошла в комнату, расстелила диван. Сбросила одежду, надела сорочку, выключила свет и легла под одеяло. Руки и ноги были холодны, как лёд. Встав, надела мягкие носочки - ничего приятного для мужчины, когда его касаются ногами-сосульками! А руки... С руками ничего не удавалось поделать: прижала их к животу, вздрогнув от холода, но они никак не грелись.
Когда вошёл Максим, мои пальцы совсем заледенели. Диван просел под его весом: он лёг рядом, поняв, что я не настроена на разговоры. И, судя по тому, как Максим придвинулся ко мне, его тоже беседы не слишком привлекали. Когда его губы нашли в темноте моё лицо и начали целовать, я крепко зажмурилась... И повернулась к нему. Если это не произойдёт сегодня, завтра я сбегу. Умчусь. Спрячусь. Не смогу с ним оставаться! Но если я уйду от Максима, то… скорее всего... вернусь к Жене.
Вот почему я принимала эти поцелуи и приняла это тело. Мои руки так и не согрелись, как Максим ни старался их отогреть. Висок сдавило после первого же поцелуя; стиснув зубы, дотерпела до конца. А когда Максим уснул, ушла в ванную, и там меня вырвало - вином и отвращением к самой себе. Остаток ночи просидела на кухне, терзаемая жестокой мигренью и ненавистью к предательнице: я предала свою любовь, осквернила свой подснежник! И собиралась предавать вновь и вновь, мерзавка этакая, потому что моё возвращение к Жене может навредить маме и братишке.
- Ты жив, - шептала, обливаясь слезами, - главное, что ты жив! Мой любимый...
Насосы в глазах выкачивали солёную воду из бездонных колодцев - в сердце её скопились целые моря! Сколько бы я ни плакала, их бы это не осушило. Впрочем, о чём было плакать? Женя жив. А то, что он найдёт себе другую, и будет счастлив с ней... Это ничего. Главное, пусть живёт. И... будет счастлив.
Увы, притча о мудрости царя Соломона не помогала не страдать. Так же, как и мудрые наставления Кропоткина и воспоминания о беседе с Мирьям. Отказавшись от Жени, я похоронила собственное сердце. Заживо. Жаль, что оно не умерло - так оно хотя бы перестало бы болеть! Однако там, под толщей отречения и отчаяния, оно жило - и мучилось неистово, невыносимо терзая меня. Я была причиной его страданий, и оно мне мстило. Мстило... всем сердцем.
Каждый день, в метро и на улице, на работе и в университете, в магазине и дома, по ночам и по утрам я задумывалась почему всё так сложилось - против меня и Жени? Ведь не будь того матча, который Максим смотрел с друзьями, не празднуй они допоздна победу любимого клуба, нашим с ним отношениям пришёл бы конец. Будь мой парень дома, когда я вернулась от Жени, я не смогла бы скрыть своих эмоций. И уйти так, чтобы он ничего не узнал тоже не смогла бы - да и не захотела бы. Между нами непременно случился бы разговор - ссора, расставившая все точки над и.
Если бы не звонок от мамы, позвонившей так не вовремя, я каждое утро просыпалась бы объятиях Жени - счастливая до последней клеточки своего существа! Если бы она позвонила всего на полчаса позже, я уже вернулась бы к любимому, вошла к нему, призналась, что люблю! И даже возжелай я уйти, Женя бы меня не отпустил! Не отпустил! Не позволил бы уйти.
На эмоциях я вернулась бы к Жене - пренебрегла бы всем: перспективой вновь остаться брошенной и сломанной, чувствами родных и друзей. Ради Жени я поступилась бы уважением и расположением Валентина Андреевича. Даже огорчение и боль, которую я причинила бы маме меня бы не остановили! Вот только братик... Его я не могла поставить под угрозу. И ловила себя на том, что подспудно - где-то глубоко-глубоко внутри начинаю винить мать с братом в том, что они помешали мне обрести счастье с Женей. Пусть и мимолётное.
Это были не мысли даже - я не смела так думать - скорее ощущения. Под их влиянием я уклонялась от разговоров с мамой, а если отвечала на звонки, то под разными предлогами прощалась очень быстро. Сознавала, что поступаю дурно - мама, без сомнения, чувствовала охлаждение, хоть и не догадывалась о причине, - но, как капризный ребёнок, продолжала вести себя в том же духе. А вскоре проросли и семена: настал день, когда ощущения оформились в слова: "Это они виноваты! Это из-за них мы с Женей не вместе!"