Кропоткин сумел бы переубедить меня, дай я ему такую возможность. Я чувствовала это – и не дала, отстранившись; изолировавшись. Потому что сошла с пути, который прочертил для меня Валентин Андреевич – сошла сознательно, нарушив внедрённые в меня программы, ведущие к внутреннему росту, независимости, самореализации и успеху. Следуй я им - и через некоторое время мне стало бы легче: я смогла бы жить без Жени - привыкла бы, научилась. И пошла бы туда, куда хочу. А я выбрала… идти за ним – к нему.
Однако, действуя по велению сердца, я испытывала чудовищный стыд перед Кропоткиным: мне не давало покоя понимание сколько трудов, сколько энергии и души он на меня потратил, и все их я… похерила. Ради Жени. В возвращении к любимому признаться далось тяжелее всего. Я плакала и просила о снисхождении, каялась и заверяла, что Женя меня любит, как прежде - даже ещё больше! Клялась, что не могу жить без него - что он один делает меня счастливой. И снова умоляла о прощении – за то, что не нахожу в себе мужества поступить так, как полагается поступать сильной, гордой женщине: переступить через свою зависимость и... уйти.
- Я не могу без Жени, Валентин Андреевич! Не хочу без него! Я люблю его! Я... Простите меня, - я рыдала, уже не сдерживаясь.
- Анжела, перестань, пожалуйста, - огорчённо попросил Кропоткин, когда у меня перехватило дыхание от судорожных всхлипываний – своим безостановочным монологом взахлёб вперемешку со слезами я не давала ему и слова вставить. - Не надо так сокрушаться. Ну, что ты!
- Вы столько в меня вложили, а я повела себя, как… Как последняя предательница! – корила себя. - Но я не могу, не могу без него! Не могу! Не могу, - стонала, обхватив себя руками за плечи и раскачиваясь взад-вперёд.
То и дело приходилось отирать солёные капли, струившиеся непрерывным потопом и скрывавшие от меня лицо Валентина Андреевича.
- Анжелика, перестань плакать и выслушай меня, пожалуйста, - попросил мой учитель, наставник - человек, которого я полюбила, как родного! И чьими наставлениями беспардонно пренебрегала.
Выполняя его просьбу, постаралась унять всхлипы, сдержать рыдания, погасить бурю отчаяния, которую испытывала оттого, что не следую его таким мудрым, таким здравым советам! Разум сожалел о том, как я слаба и достойна презрения, а сердце загнанно колотилось, цепляясь за свою любовь, и я ощущала, что просто не в состоянии отказаться от Жени – он нужен мне, как воздух! Содрогнулась, представив существование без любимого.
- Анжелика, ты помнишь в каком состоянии приехала ко мне? - спросил Кропоткин.
Я кивнула.
- Помню - разбитом. Еле живом.
- Я бы назвал его отсутствием желания жить. У тебя не было стимула жить. Всё, что я говорил преследовало одну цель: пробудить в тебе это желание. А когда оно пробудилось, развить в тебя самостоятельность, умение крепко стоять на своих ногах - самой строить свою судьбу. И ты строишь.
Я задохнулась, онемев, беззвучно открывая и закрывая рот, как рыба. А Кропоткин смотрел на меня и улыбался своей добродушной улыбкой.
- Так значит, - вскричала, вернув способность говорить, - вы не против?!
Он засмеялся.
- Это твоя жизнь, Анжела. Твоя. Живи её так, как ты хочешь; как считаешь правильным. И если быть с Евгением - это то, что ты считаешь правильным… - выделив последнее слово, Кропоткин сделал многозначительную паузу.
- Да, - тут же твёрдо отозвалась я, - считаю. Женя - единственный мужчина, которого я хочу видеть рядом с собой. Он - самый правильный мужчина для меня. Я хочу быть только с ним.
- Совет вам, да любовь, - огорошил меня Валентин Андреевич.
Я совершенно растерялась.
- Но... Э-э… То есть, спасибо, конечно... Но...
- Но? - развеселился психотерапевт.
- Разве вы… не будете меня ругать? - голос сел: я не сомневалась, что мой учитель не одобрит подобную фразу и заключённый в ней посыл.
Он не одобрил: покачал головой.
- Анжела-Анжела. Работать нам с тобой ещё и работать!
- Обязательно! – воскликнула с готовностью. – С радостью!
Я и правда испытывала невероятную радость и облегчение от того, что мои ожидания не сбылись! Я-то трепетала, представляя всякие ужасы: что Кропоткин меня осудит, разочаруется во мне – запретит звонить: проклянёт, фигурально выражаясь, и отрежет от себя… Навсегда. Я так страшилась этого, а он пожелал совета, да любви! Меня потряхивало от волнения.
- И всё-таки, Валентин Андреевич, вы... - я мучительно сглотнула. - Вы не одобряете мой поступок, да?