- О-о-о! - протяжно простонала я: с души упал камень.
- Не надо так трястись.
- Я не трясусь, - выдохнула со вздохом неимоверного облегчения.
- Трясёшься. Как заяц.
- Ну, а как иначе? – пробормотала, пряча глаза: натуральным зайцем я себя и чувствовала - зайцем, спасшимся от охотника.
- Мне приятно, что моё мнение так много значит для тебя, - всё же насмешек мне перепало. Впрочем, это было несравненно меньше того, к чему я готовилась!
- Ларис... Спасибо, - я была сама не своя от облегчения, что так легко отделалась!
- Не за что, - серьёзно ответила она.
- Ларис...
- М-м?
- Твоё мнение действительно много значит для меня. Я выразить не могу как благодарна тебе за поддержку, утешение, за то, что ты была со мной... - голос подкосился.
Я помнила как невыносимо тяжело приходилось мне когда Женя расстался со мной. Всё это трудное время Лариса была со мной – была мне верным другом. Она взвалила на себя моё горе и мои проблемы, чтобы разделить их со мной, снять их с меня - чтобы облегчить мою ношу. Как можно забыть такую преданность и самоотверженность?! Это и есть истинная дружба! И как же я рада, что она не ослабнет, не прервётся!.. Мы помолчали. Внезапно меня заново обуял страх. На меня подруга, кажется, не сердилась – а на Женю?!
- Ты сердишься на него, да? - спросила робко.
Зная её мстительность, вряд ли Лариса Жене это забудет.
- Сержусь, конечно, - ответила она с уверенностью.
У меня опустились плечи: как и следовало ожидать!
- Но знаешь, Анжел... - задумчиво проговорила подруга после короткого молчания.
- Что? - у меня занялось дыхание: звучало так, словно Лариса видела какие-то смягчающие обстоятельства!
- Я была на его месте. Недолго, но была. И я помню... – она замолчала.
- Была на его месте? – озадачилась я, не понимая что подруга имеет в виду.
- Я тоже теряла память, - пояснили мне со вздохом.
Так вот какое "место" подразумевалось!
- И знаешь, после этого я не могу сильно осуждать Евгения...
- Правда? - воскликнула звонко.
Лариса засмеялась.
- Не сомневалась, что моё признание тебя порадует. Правда. Я раньше не говорила вам с девочками... – она опять умолкла, будто сомневалась, стоит ли и сейчас это делать.
Во мне разгорелось любопытство: что она скрывает?! Лариса усмехнулась, глядя на моё жадное до её тайн лицо.
- В те несколько дней, пока я вас не вспомнила, знаешь, Анжел, я чувствовала... - она замялась; потом отвернулась и нехотя закончила: - Я не чувствовала любви - ни к тебе, ни к девочкам.
У меня непроизвольно шмыгнул нос. Однако Лариса сказала чистую правду: в тех ледяных, отчуждённых глазах любви не было - ни капли.
- Прости, - извинилась подруга; правильные черты отразили несвойственное ей волнение. - Я будто лишилась себя – а заодно и всех привязанностей.
Она глубоко вздохнула; я вместе с ней.
- Я не знаю как поступила бы, продлись моя амнезия, - она облизнула губы, словно они пересохли. - Но что-то говорит мне, что я тоже могла бы оборвать прошлые связи и начать жить с чистого листа. Порвать с вами.
Это было откровением; громом среди ясного неба; ударом... И тем не менее, в глубине души я сознавала что скорее всего так бы и случилось. Ларисе не была свойственна сентиментальность - она всё оценивала умом, а не сердцем. Как Женя. Он оценил меня разумоом по разным критериям, счёл, что я ему не подхожу - совершенно, ни в чём, и расстался со мной. Что помешало бы Ларисе поступить так же?
И во мне, и в Лесе она нашла бы множество качеств, которые ей не импонировали; которые она осуждала и с которыми мирилась исключительно по той причине, что любила нас! Даша заслужила бы более высокую оценку её разумом: она была более похожа на неё саму. Однако Дашина болтливость, нескромность, любопытство, любовь к показухе, хвастовство, легкомысленное обращение с деньгами и вечные просьбы их занять вряд ли снискали бы Ларисино расположение. С этим она тоже мирилась ради дружбы - потому что любила. Но если бы убрался этот единственный фактор, пересиливавший оценку мозга, она бы перестала мириться с тем, что ей в нас не нравилось - и ушла.
- Не плачь, Анжел, - сдавленно попросила Лариса, и я обнаружила, что щёки у меня мокры от слёз. - Прости. Такая я гадина.
Я всхлипнула.
- Никакая не гадина!
Она промолчала.
- Видишь теперь почему я не осуждаю Проскурина? Я могу его ненавидеть за боль, которую он причинил тебе - но осуждать за то, что порвал с тобой не могу. Потому что я сама такая.