Сделала шаг, намереваясь пройти мимо - Наталья сдвинулась влево, преграждая путь.
- Охмуряешь босса в поте лица своего? - ядовито бросила она.
- Что? - я была потрясена.
- Думаешь, никто тебя не видел? - ухмыльнулась Романова, прищурившись. Она смотрела как акула, жаждущая откусить аквалангисту голову и только решающая с левой зайти стороны или с правой?
- Видел где? - вспыхнула я от злости.
- В ресторане! - гадюкой прошипела Романова.
Я невольно отпрянула. Похоже, это было истолковано как признание вины.
- Думаешь, нагрела тёплое местечко в постели шефа и будешь теперь шататься по ресторанам, пока другие работают? Не надейся! Долго его не удержишь - кому ты нужна, лохушка?! - она с презрением окинула меня взглядом с ног до головы и удалилась, громко цокая каблуками.
А я осталась стоять, как громом поражённая. Полдня я была сама не своя, возмущаясь до глубины души как нагло меня оклеветали! Однако, когда первое возмущение чуть схлынуло, включился разум, указав на особенное отношение ко мне начальника. "Естественно, все думают, что ты его любовница. А чего ты хотела? Разъезжать с ним по ресторанам, болтать на крылечке - и чтобы о тебе не болтали?! Много хочешь"
Я осознала свою ошибку: я была слишком легкомысленной, допускала в отношениях с начальником вольности - и вот, пожалуйста, результат. Никому не докажешь, что постели Проскурина я в глаза не видела, не то, что в ней не спала! "Спала" - беспристрастно напомнил разум. "Но не в его же!" - вскричала я в глубине себя, пряча в ладонях покрасневшее лицо. "Та кровать в гостевой комнате тоже принадлежала ему" Даже мой собственный разум решил выступить против меня. Я горестно выдохнула.
Выход из этой ситуации я видела один: держать Проскурина на расстоянии. Не подпускать близко. Легче сказать, чем сделать, потому что ни дня не проходило, чтобы мы не встретились - будь то на подходе к офису, в коридоре или у кофемашины, к которой я снова зачастила на фоне огорчения и стресса.
Зачастила – и бросила, потому что начальник неизменно вовлекал меня в разговор, не особо заботясь о том, что это вроде как рабочее время, в которое мне полагается не лясы точить, а работать. Краснея и сердясь про себя на двусмысленную ситуацию, в которую меня поставили злые языки и собственная неосмотрительность, я отмалчивалась, отделываясь односложными ответами. Увы, общительности шефа это не уменьшило, поэтому я сочла за благо вспомнить мамин совет и вовсе отказаться от кофе. Не без мучений, однако чего не сделаешь ради спасения репутации?
А она таяла, как снег на солнце. Роль солнца играла Романова. Я пыталась не обращать внимания на перешёптывания и косые взгляды, но когда меня начали сторониться, поняла, что пришло время действовать решительно! Кофемашину я теперь избегала, как чёрт – ладана; по коридору кралась, как лазутчик, попавший во вражеский стан; на работу приходила точно к девяти, чтобы не столкнуться с Проскуриным внизу или в лифте – он-то приходил раньше. Часы обеда я теперь соблюдала, как в армии, наедаясь, как хомяк, чтобы не дай Бог, Проскурину не пришло в голову снова отвезти меня питаться.
Намёки, которые я так усиленно посылала всю рабочую неделю, были поняты и приняты к сведению: Проскурин перестал со мной заговаривать. Он больше не подходил ко мне, не улыбался и не шутил. Когда мы встречались в коридоре, он с закрытым видом проходил мимо. Меня не вызывали в его кабинет, на общих собраниях спрашивали коротко и только по делу. Даже когда мы с ним случайно столкнулись как-то утром в дверях, он просто поздоровался и прошёл мимо.
И мне было жаль того, что я разрушила собственными руками в угоду сплетницам. Этот человек действительно хорошо ко мне относился; он не раз помогал мне; он спас меня! Он был добр ко мне, а я… предпочла сделать вид, будто ничего не было. Иногда, глядя как он перебрасывается парой слов с другими, я спрашивала себя: "Зачем ты это сделала? Зачем так явно показала, что его внимание нежелательно и беспокоит тебя? Неужели нельзя было сохранить нормальные отношения – обменяться шутками, поболтать. Что в этом плохого - разве это преступление?"
Я хмурилась: ответить было нечего. На тот момент я заботилась лишь о том, что обо мне подумают и скажут другие. Своей цели я достигла: говорить обо мне перестали. Поняв, что никакая я не любовница, народ снова ко мне расположился, принял в свою компанию. Вот только это вдруг потеряло ценность – их расположение. Стоит ли верить тем, кто при любом фальшивом слухе немедленно от тебя отвернётся? В отличие от их, расположение Проскурина было искренним - но его я потеряла.