Пока врач пояснял Проскурину, которого принял за моего мужа, как, когда, по сколько и какими препаратами пользоваться и убеждал в необходимости ведения дневника, я чувствовала, что потихоньку начинаю оживать. Я не слушала - попросила всё записать, а сама сидела, закрыв глаза и стараясь ничем не нарушить блаженное состояние, когда моя голова снова начинает принадлежать мне.
- Почему ты ничего не сказала? - спросил начальник, когда мы снова сели в машину. - Она ведь ещё утром болела, верно?
Я кивнула, надеясь, что удастся этим и ограничиться. Как бы не так!
- Почему, Желя? - настаивал он. - Почему тебе легче соврать, чем сказать мне правду? Почему тебе так трудно довериться мне?! - он всё повышал и повышал голос. - Почему я должен бегать за тобой, как мальчишка?!
- Никто вас не заставляет, - поморщилась я: висок снова укололо.
Сказала - и пожалела: Евгения Харитоновича сделалось такое лицо, будто я его ударила.
- Никто, - хрипло подтвердил он, отворачиваясь от меня и заводя машину. - Никто, кроме...
Он сжал челюсти так, что заиграли желваки, дёрнул рычаг переключателя скоростей, нажал на газ, отчего мотор заурчал, как голодный зверь.
- Я не то хотела сказать, - пролепетала, испугавшись: в этих застывших, будто из камня вырезанных чертах; в напрягшихся буграх мышц, натянувших пиджак, сквозила безмолвная, но от этого не менее ощутимая ярость.
Проскурин с такой силой стиснул колесо руля, что побелели пальцы.
- Я вам очень благодарна... - начала было я - и закрыла рот. Волчий взгляд мельком без слов приказал замолчать: начальник не желал выслушивать благодарностей.
"Чего он на меня взъелся? - несчастно подумала я. - Что мне, вешаться ему на шею, когда у него уже есть одна любовница?!" Вскипели слёзы; я отвернулась к окну. Мимо пролетали машины, слепил свет фар, а у меня в ушах стояли брошенные упрёки.
- Я не сказала вам потому, что вы не обязаны решать мои проблемы, - спустя время тихо произнесла я.
- Ты только мне это говоришь или всем? - в короткой фразе было столько желчи, что я оторопела.
- Что вы имеете в виду?
Он не ответил. Я терялась в догадках: кому - всем?
- Я предпочитаю справляться сама, как могу, - с некоторым возмущением донесла до него очевидную мысль.
- И как, получается? - не глядя на меня, бросил босс.
- Не жалуюсь! - я с вызовом вскинула голову.
- Очень за вас рад, Анжелика Петровна, - отрубил Проскурин и с нескрываемой издёвкой пожелал: - Надеюсь, у вас и впредь будет получаться самостоятельно решать все ваши проблемы.
Уязвлённая, я отвела глаза. Откуда эта злость, эти насмешки?! Но одновременно ужалил стыд, напомнив сколько раз помогал мне начальник, хотя бы даже сегодня, а я тут хвалюсь перед ним... Стало очень некомфортно.
- Евгений Харитонович, я понимаю сколько вы для меня сделали и действительно очень ценю...
- Не утруждай себя повторениями одного и того же, - пресёк мои откровения начальник. - Ты не ценишь ничего!
У меня от изумления открылся рот. Я поспешно захлопнула его, едва успев предотвратить выплеск первой необдуманной реакции. Взяв себя в руки, спросила негромко, выбирая слова:
- На основании чего вы делаете такой вывод?
Проскурин криво усмехнулся.
- Я, знаешь ли, предпочитаю судить не по словам, а по делам.
С губ рвались колкости - заставила себя сдержаться. Выдержав паузу, чтобы успокоиться, предельно безымоционально уточнила:
- И какие же мои поступки позволяют вам утверждать, что я не ценю ничего из того, что вы для меня сделали?
Проскурин молчал. Я вспылила:
- Не знаю о чём вы говорите, но это абсолютная ложь!
Осадила себя, как зарвавшегося коня; выдохнула и только тогда продолжила:
- Вы ошибаетесь, Евгений Харитонович. И мне очень жаль, если какие-то мои поступки заставили вас так думать, - подождала ответа, знака, что услышана - не дождалась ни слова, ни знака. Сглотнув ком в горле, произнесла: - Я вам очень, очень благодарна. За всё.
Минут двадцать прошли в полном молчании. Время от времени я искоса поглядывала на мужчину рядом - он был сосредоточен и полностью закрыт. Я не знала что ещё мне сказать, чтобы пробить эту стену - и нужно ли пытаться.
- Скажи, Желя, разве не должны друзья доверять друг другу? - неожиданно посмотрел на меня Евгений Харитонович.
- Должны, - с трудом выдавила я.
Больше он ничего не сказал. Я хотела воскликнуть: "Я вам доверяю!" - и осеклась. Проскурин был прав: моё поведение не свидетельствовало о наличии доверия, скорее, наоборот. Я вела с ним себя как с начальником, не как с другом. По правде говоря, у меня даже в мыслях не было воспринимать Евгения Харитоновича как друга. Он был моим боссом, потрясающе добрым и снисходительным ко мне человеком, которого я уважала и которому была благодарна... Но своим другом его я не считала.