- Евгений Харитонович, я попрошу оставить меня в покое и больше никогда не досаждать мне неуместными проявлениями... - на секунду замялась, судорожно вздохнула: - заботы. Я больше не ваша сотрудница и вам нет нужды распространять её на меня. То же касается тактильных контактов, - и я выразительно посмотрела на обнимавшие меня руки.
- Желя, - выдохнул он, склоняясь ко мне.
- Я не Желя, позвольте заметить! Моё имя - Анжелика.
Я вскинула голову - лучше бы этого не делала! Огонь в глазах Проскурина проник в меня, смерчем сметая все барьеры и заслоны, которые я выстроила. Я не могла его выдерживать; опустила ресницы, защищаясь, и рванулась назад. Его руки разжались, и я чуть не упала на спину, поскользнувшись.
Начальник молчал, только смотрел, как подстреленный волк - на охотника, готовящегося размозжить ему череп пулей. И я не находила в себе сил сдвинуться с места, понимая, что если сейчас уйду - это будет конец. Минута протекла, за ней другая. Я не могла решиться. Неожиданно вспомнилось холёное лицо его любовницы... Дёрнувшись, как от укуса змеи, я помчалась к своему подъезду.
- Анжелика! - крикнул мне вслед Проскурин, но я не остановилась и не оглянулась. Я не хотела быть второй, только первой. Единственной!
Вторник, среду, четверг и пятницу я делала вид, что всё в порядке: по утрам собиралась как обычно и уходила словно бы на работу, а сама проводила дни напролёт в сквере или на площади - поближе к людям, главное, чтобы не одной. Или просиживала по нескольку часов в каком-нибудь кафе над единственной чашкой чая. Кофе больше не утешал – он будто потерял свою целебность. Я даже запах его теперь с трудом выносила – слишком он напоминал о Евгение Харитоновиче.
Вечерами я гуляла по оживлённым улицам и поздно возвращалась домой, подгадывая, чтобы Димки не было в квартире. Я не хотела ничего рассказывать; не хотела жалости, утешений, сочувствия. "У меня всё в порядке" – неустанно повторяла как заклинание, но, словно внезапно повзрослевший ребёнок, больше не верила в волшебство – моя волшебная палочка сломалась.
Долго скрывать истинное положение дел мне, конечно же, не удалось: Дима не назывался другом, а был им: он что-то почувствовал, уловил, догадался, несмотря на то, что мы днями не виделись. В субботу утром подловил меня - и я сломалась: рыдала, пока не кончились слёзы, а потом упала на диван и там, в полумраке, окоченевшей мумией пролежала три дня, глядя в потолок и не издавая ни звука.
Дима меня не беспокоил, не пытался вырвать из этого странного состояния, растрясти, вынудить встать и начать двигаться. Только бдительно наблюдал со стороны и обихаживал, как младенца: приносил воды, молока или бульона и вынуждал поесть. Меня хватало на несколько ложек. Я плавала в каком-то пограничном состоянии между сном и явью, отказываясь возвращаться в реальность.
Увидев, что ничего не меняется: я лежу пластом и лишь всё глубже погружаюсь в депрессию, друг принял меры: позвонил Даше, Даша - маме, а мама - мне. Я отвернулась к стене, не желая разговаривать, но Дима включил громкую связь, и я всё слышала.
- Что с тобой, Анжеличка? - спрашивала она снова и снова. - Что случилось? Расскажи маме.
Голос мамы, такой родной, любимый, её тревога вынудили сделать над собой усилие. И я рассказала. Близкие, услышав об увольнении и полном разрыве с Проскуриным вместо радостной новости о том, что у меня появился мужчина, были шокированы. А когда я озвучила причины, их смятение и возмущение не поддавались описанию!
- Господи! - потрясённо выдохнула мама. - Девочка моя, не плачь! Я знаю как это больно, но ты сильная, ты справишься! - она сама плакала вместе со мной. - Ты сможешь, ты это переживёшь, только не теряй надежды. Ты встретишь хорошего человека...
Надежду я потеряла, окончательно и бесповоротно. Все мужчины казались мне исчадиями ада, посланными на Землю, чтобы разбивать сердца наивных дур! Бабушка тоже позвонила.
- Так я и знала! - в негодовании воскликнула она и что-то во мне отозвалось согласным: "Я тоже". Полчаса она с негодованием ругала "прохиндея", желая ему змею подколодную за то, что не оценил меня.
- Ух, я бы ему показала как мою Анжелочку обижать!
Дима, поняв что довело меня до ручки, разозлился до чёртиков.
- Подлец! - сузив глаза, процедил он. - Прости, что советовал дать ему шанс.
Простить его мне было очень даже нелегко. Чувствуя за собой вину, друг всячески пытался её загладить, взяв на себя ведение хозяйства и готовку. По утрам я находила на столе корявые, жирные, тонкие и несладкие оладушки, после чего мне приходилось проветривать кухню от гари или меня угощали твёрдой как подошвой и чёрной как сажа отбивной. Увы, ни оладушки, ни отбивные утешить меня не могли. Даша, узнавшая всё через Диму, позвонила мне и с ходу вскричала: