Я смотрю на свитер, который уже вытащила, и улыбаюсь. Аня права — я не из тех, кто тратит часы на макияж и платья.
— Думаю, ты права. Это же просто встреча старых знакомых, ничего более, — говорю я и улыбаюсь отражению в зеркале.
— Ну-ну, — хмыкает она. — Ладно, я побежала. Завтра позвоню, расскажешь, как всё прошло.
— Хорошо, — киваю и отключаюсь.
Я кладу телефон на кровать и смотрю на своё отражение. Улыбка всё ещё держится, но внутри всё равно дрожит. Просто встреча старых знакомых. Тогда почему я чувствую себя так, будто стою на краю пропасти?
Беру тёмно-зелёный свитер и облегающие джинсы, как советовала Аня, и достаю свои старые чёрные кеды — потёртые, но любимые. Это моё. Это я. Я не буду притворяться кем-то другим, даже ради Артёма. Я смотрю на часы — полшестого. Два с половиной часа до встречи. Я поправляю волосы, собирая их в небрежный пучок, и делаю глубокий вдох. Артём заедет за мной. И, чёрт возьми, я не буду бояться.
Глава 8
20 сентября 2021 года. Кахраманмараш, Турция
Я стою в импровизированной операционной, пропахшей кровью, потом и антисептиком. Свет ламп над головой мигает, будто готов вот-вот погаснуть, но я не могу позволить себе отвлекаться. Скальпель в моих руках движется чётко, несмотря на то, что пальцы дрожат от усталости. Пациент — молодой парень, лет двадцати, с раздробленной ногой, которую уже не спасти. Ампутация. Я ненавижу это слово, но здесь, среди обломков Кахраманмараша, оно звучит слишком часто. Землетрясение не щадит никого — ни дома, ни людей, ни надежды. Я стискиваю зубы, делая последний надрез, и передаю инструменты медсестре. Она кивает, её лицо под маской серое от усталости, но руки работают быстро. Турецкие коллеги, Ахмет и Фатма, берутся за завершение процедуры — зашивать, обрабатывать, стабилизировать. Я отхожу назад, снимая перчатки, и чувствую, как спина ноет, будто по ней прошлись катком.
— Артём, иди, — говорит Ахмет, не поднимая глаз от пациента. Его голос хриплый, как у человека, который не спал столько же, сколько я. — У тебя двадцать минут, пока следующего не привезли.
Я киваю, хотя он этого не видит, и выхожу. Воздух снаружи тяжёлый, пропитанный пылью и запахом горелого. Кругом хаос: крики, плач, гул генераторов, шаги спасателей, которые таскают носилки. Люди всё прибывают и прибывают — из-под завалов, из разрушенных домов, из соседних деревень. Обещали прислать ещё врачей, но их всё нет, и мы, те, кто здесь, работаем на последнем издыхании. Мои турецкие коллеги держатся, как машины, хотя я вижу, как их глаза стекленеют от усталости. Они работают даже больше меня — это их страна, их люди, их боль. Но я не могу остановиться. Если я остановлюсь, я подведу их. И себя.
Я пробираюсь через толпу, чувствуя, как ноги подкашиваются. Голова гудит, веки тяжёлые, как свинец. Три дня без сна, только короткие перерывы на кофе и пару глотков воды. Еда? Я почти забыл, как она пахнет. В желудке пустота, но усталость сильнее голода. Я нахожу пустую кушетку в углу медицинского лагеря, рядом с ящиками медикаментов. Она скрипит под моим весом, но мне плевать. Поесть или поспать? Еда подождёт. Сон — нет. Я ложусь, затылок касается жёсткой поверхности, и закрываю глаза. Двадцать минут. Если повезёт, я успею провалиться в забытьё, прежде чем кто-то снова позовёт.
— Артём Волков? — женский голос, тихий, но настойчивый, врезается в мои мысли, как гвоздь.
Я стискиваю зубы, не открывая глаз. Раздражение накатывает волной, горячей и тяжёлой. Только не сейчас. Неужели нельзя оставить меня в покое на эти чёртовы двадцать минут?
— Нет, — рявкаю, надеясь, что она уйдёт.
Она не уходит. Я слышу, как она делает шаг ближе, и её голос становится твёрже.
— Я знаю, что это вы, — говорит она. — Не могли бы вы…
— Не могу, — рычу, всё ещё не открывая глаз. Я чувствую, как кровь стучит в висках, как усталость превращается в злость. — Вы, стервятники сенсаций, хоть имеете каплю совести? Я не спал трое суток, у меня пара свободных минут, а ты тут как тут. Исчезни. И не появляйся у меня на глазах.
Я жду, что она ответит что-то резкое или начнёт спорить, как делают журналисты, которые лезут сюда за своими историями. Но она молчит. Тишина становится такой тяжёлой, что я всё-таки открываю глаза. Она стоит передо мной — молодая, с длинными тёмными волосами, заправленными за ухо, и зелёными глазами, которые смотрят на меня с какой-то странной смесью обиды и упрямства. На ней пыльная куртка, джинсы в грязи, в руках блокнот и ручка. Конечно. Ещё одна, кто хочет "человеческую историю" для своей газеты, пока мы тут рвёмся на части, чтобы спасти хоть кого-то.
— Я не… — начинает она, но её голос дрожит, и она замолкает, сжимая блокнот сильнее. Её глаза блестят, но не от слёз — от чего-то другого. Упрямства? Злости? Я не знаю, и мне, честно говоря, плевать. Я слишком устал, чтобы разбираться.
— Уходи, — повторяю я, уже тише, но с той же сталью в голосе. — Найди кого-нибудь другого.
Она смотрит на меня ещё секунду, её губы сжимаются в тонкую линию, и я вижу, как её пальцы дрожат. Но она не спорит. Разворачивается и уходит, её шаги растворяются в гуле лагеря. Я откидываюсь назад, закрывая глаза, но облегчения нет. Её лицо — эти зелёные глаза, этот упрямый взгляд — впечатывается в мою голову, как фотография. Сука. Вскакиваю и всматриваюсь в оживленный коридор. Ушла. Ну и отлично.
Сон накрывает меня моментально.
21 сентября 2021 года. Кахраманмараш, Турция
Я стою в операционной, где воздух пропитан кровью, антисептиком и чем-то тяжёлым, гниющим, что оседает в горле. Свет лампы над головой мигает, отбрасывая рваные тени на потрескавшиеся стены. Мои руки, в перчатках, липких от крови, двигаются автоматически: скальпель, зажим, тампон. Пациент — женщина лет пятидесяти, с рваной раной на животе, куда вонзился кусок арматуры, когда её дом рухнул. Её дыхание слабое, глаза закрыты, но пульс ещё держится. Я стискиваю зубы, делая надрез, чтобы вытащить осколок. Кровь сочится, заливая перчатки, и Фатма, медсестра, молча подставляет лоток. Её лицо — маска усталости, но руки не дрожат. Мы все здесь на пределе, но останавливаться нельзя. Здесь каждая секунда — чья-то жизнь.
За разбитым окном слышен гул вертолётов, вывозящих самых тяжёлых. Их лопасти режут воздух, как крик города, молящего о спасении. Спасатели перекрикиваются на турецком, их голоса тонут в рёве экскаваторов, роющих завалы. Но здесь, в операционной, мир сужается до этой раны, этого осколка, этого боя за жизнь.
— Тампон, — говорю, не поднимая глаз. Фатма подаёт, её движения чёткие, отточенные. Арматура выходит с влажным звуком, кровь хлещет, но я успеваю зажать сосуд. Сердце колотится, руки не подводят. Никогда не подводят. Я зашиваю, стежок за стежком, пока женщина не стабилизируется. Её лицо серое, но она дышит. Жива. Пока жива.
— Следующий, — бормочу, сбрасывая перчатки в переполненный контейнер и надевая новые. Но Фатма качает головой, её тёмные глаза встречаются с моими.
— Пока всё, Артём, — говорит она хрипло, как будто кричала весь день. — Тяжёлых забрали вертолёты. Остальные в коридорах, но… тише стало.
Я киваю, чувствуя, как напряжение в плечах чуть отпускает. Тише. Слово звучит чуждо в этом аду, но она права. Коридоры, вчера забитые телами и криками, пустеют. Вертолёты увезли тех, у кого ещё есть шанс, в Стамбул или Анкару. Остальные ждут — на матрасах, в палатках, на голом полу. Ждут врачей, лекарств, надежды. Я выхожу из операционной, вытирая пот рукавом халата. Кровь на нём засохла коркой, её запах стал частью меня, как вторая кожа.