Коридор встречает непривычной тишиной. Нет криков, нет топота, только далёкий гул вертолётов и шёпот медсестёр, проверяющих пациентов. Я иду вдоль стены, ноги подкашиваются от усталости. Пять дней без сна, без еды, без жизни. Но эта тишина — как глоток воздуха. Впервые за дни я могу вдохнуть, не чувствуя, как пыль и смерть оседают в лёгких. Я прислоняюсь к стене, закрывая глаза, и позволяю себе это хрупкое облегчение.
— Доктор Волков? — голос Айше, хриплый, с мягким акцентом, выдергивает меня из полудрёмы. Я открываю глаза. Она стоит передо мной, её седые волосы выбились из-под платка, лицо покрыто пылью, глаза усталые, но цепкие. На ней оранжевый жилет координатора, потрёпанный, с пятнами грязи. — Надо посмотреть девушку. Рука.
Я хмурюсь, выпрямляясь. Из-за её спины выглядывает она. Та самая журналистка, которую я вчера отшил. Её лицо бледное, тёмные волосы растрёпаны, правая рука перетянута окровавленным полотенцем. Кровь пропитала ткань, тёмная, густая, капает на пол, оставляя пятна. Её зелёные глаза встречаются с моими — в них боль, но и то же упрямство, которое я видел вчера. Она стоит, чуть покачиваясь, но не отводит взгляд.
— Что случилось? — спрашиваю, кивая ей, чтобы подошла. Голос выходит резче, чем хотел, усталость делает меня грубее.
Айше пожимает плечами, её взгляд тёплый, но строгий, как будто она привыкла видеть боль и не удивляется ей.
— Она помогала разгружать воду, — говорит Айше, её русский ломаный, но понятный. — Споткнулась и порезалось о стекло.
Я фыркаю, не сдержавшись.
— Мужчин не хватает разгружать? — бросаю, глядя на женщину, но мой взгляд цепляется за журналистку. Её щёки чуть розовеют, но она не отводит глаз, хотя пальцы сильнее сжимают блокнот.
— Артём, ты знаешь, — отвечает Айше, качая головой. — Любая помощь не лишняя. Она старалась.
Хмыкаю, но спорить не хочу. Она права. Здесь каждая пара рук на вес золота, даже если это руки журналистки, которая вчера не выдержала вида крови. Я киваю, указывая на кушетку в углу коридора.
— Садись, — говорю, смягчая тон. — Посмотрим.
Она опускается на кушетку, движения осторожные, будто боится пошевелить рукой. Я присаживаюсь рядом, снимая окровавленное полотенце. Рана на ладони глубокая, рваная, края неровные — стекло, чёрт возьми. Кровь сочится, но не сильно. Я беру антисептик из ящика, надеваю свежие перчатки и начинаю обрабатывать. Она морщится, но молчит, губы сжаты в тонкую линию. Её глаза следят за моими руками, и я чувствую этот взгляд, как тепло на коже.
Мои пальцы работают быстро, очищая рану от грязи и осколков.
Они шипит и я бросаю взгляд — лицо бледное, но глаза горят упрямством. Она не сдаётся, даже когда больно. Это раздражает. И, чёрт возьми, впечатляет.
— Зачем полезла разгружать? — спрашиваю, не скрывая раздражения. — Ты журналистка, не грузчик. Сидела бы в палатке, писала свои истории.
Она сглатывает, пальцы на здоровой руке сжимают кушетку.
— Хотела помочь, — говорит она, голос твёрже. — Не могу просто смотреть, как люди… — она замолкает, глядя на окровавленное полотенце. — Я должна что-то делать.
Снова хмыкаю, но внутри что-то шевелится. Я заканчиваю очищать рану, беру иглу и нить. Нужно зашивать.
— Будет больно, — предупреждаю, глядя в её глаза. — Обезбаливающий почти нет, так что... держись.
Она кивает, губы сжимаются сильнее, но взгляд не отводит. Я начинаю шить, игла входит в кожу, и её лицо искажается от боли, но она не издаёт ни звука. Только пальцы впиваются в кушетку, костяшки белеют. Я работаю быстро, стежок за стежком, стараясь не думать, как близко она сидит, как её прерывистое дыхание звучит в тишине. И твою ж... как вкусно она пахнет.
— Почему ты здесь? — спрашиваю вдруг, не отрываясь от работы. — Это место не для хрупкой девушки.
Она молчит, и я думаю, что не ответит. Но потом её голос, тихий, но твёрдый, нарушает тишину.
— Я и сама не рада тут быть — начинает и запинается. — Но меня ни кто не спрашивал. Так что я тут и ни куда не денусь пока не сделаю свою работу.
Поднимаю взгляд, встречаясь с её глазами. Они блестят — не от слёз, а от чего-то другого.
— Глупо, — бурчу, возвращаясь к швам.
Она слабо улыбается, уголок губ приподнимается, несмотря на боль.
— А ты? — спрашивает она. — Зачем ты здесь?
Я замираю, игла зависает над её ладонью. Почему я здесь? Потому что это моя работа? Потому что не могу иначе?
— Потому то могу и хочу.
— И тебе не страшно?
Я поднимаю глаза и вижу в них то от чего становится тошно. Это не просто любопытсво, это работа.
— Не лезь больше в разгрузку, — говорю, снимая перчатки и вставая. — И держи руку в чистоте, инфекция здесь — последнее, что тебе нужно.
Она смотрит на меня, её глаза ищут что-то в моём лице, но я отворачиваюсь. Айше стоит рядом, наблюдая, и я киваю ей, чтобы ушла. Она уходит, бросив на девушку тёплый взгляд.
— Поговори со мной пожалуйста. — говорит она, и я слышу, как она встаёт с кушетки, её шаги лёгкие, но решительные. — Мир должен знать своих героев.
Останавливаюсь и резко оборачиваюсь, чувствуя как гневн закипает внутри. Она стоит в нескольких шагах, всё ещё сжимая свой дурацкий блокнот, как будто он её щит. Её рука, теперь забинтованная, слегка дрожит, но она держится прямо, подбородок вздёрнут.
— Я же сказал, — цежу, не скрывая злости. — Не герой я. Вали отсюда, пока я добрый.
Её глаза вспыхивают, но не страхом, а чем-то другим. Дерзостью? Она делает шаг ближе, и я невольно напрягаюсь. Она не боится. Чёрт, она должна бояться.
— А если нет, то что? — её голос режет, как нож, с вызовом, с той самой наглостью, которая заставляет кровь кипеть. Она стоит так близко, что я чувствую её запах — цветочный, неуместный в этом аду, пропахшем кровью и пылью.
Я теряю контроль. Усталость, злость, её проклятые глаза — всё сливается в одно, и я делаю шаг вперёд, сокращая расстояние между нами до нуля. Моя рука сама тянется к её волосам, пальцы цепляются за тёмные пряди, не сильно, но достаточно, чтобы оттянуть её голову назад. Она ахает, её рот приоткрывается, и её дыхание, горячее, обжигает мои губы. Её зелёные глаза расширяются, но в них нет страха — только удивление и что-то ещё, что я не могу разобрать. Моя кровь стучит в висках, и я чувствую, как моё тело, несмотря на усталость, отзывается. Член напрягается, и я мысленно ругаюсь. Нихера себе, завелся. Это не то, что мне нужно. Не здесь, не с ней.
— Лучше бы тебе этого никогда не узнать, — цежу я, мой голос низкий, хриплый, почти угрожающий. Я смотрю в её глаза, и на секунду кажется, что она видит меня насквозь — мою злость, мою усталость, моё желание, которое я ненавижу в себе прямо сейчас.
Я собираю всю свою волю в кулак, отпускаю её волосы и отхожу назад, разрывая этот момент. Мои руки дрожат, но я сжимаю их в кулаки, чтобы она не заметила. Она стоит неподвижно, её грудь вздымается от учащённого дыхания, глаза всё ещё прикованы ко мне. Вот теперь она испугалась. Или нет? Я не знаю, и мне плевать. Я разворачиваюсь и ухожу, мои шаги тяжёлые, как будто я тащу за собой весь этот чёртов лагерь.
Глава 9
Настоящее время. 17 октября
Я сижу в машине, припаркованной у её дома, пальцы постукивают по рулю, пока двигатель тихо гудит. Петербург всё ещё сырой, воздух тяжёлый, пропитанный влагой, хотя дождь прекратился. Фары выхватывают кусок тротуара, где лужи блестят, как осколки стекла. Я достаю телефон и набираю её номер, тот самый, что вытащил из её истории болезни. Да, я знаю, это не совсем по правилам, но мне было плевать. Её голос в трубке звучит торопливо, слова смазываются, как будто она бежит или роется в сумке.
— Лен, я у подъезда, — говорю, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри что-то сжимается. Чёрт, я не должен так волноваться из-за какой-то встречи.
— Ага… сейчас… секунду… — бормочет она, её голос обрывается каким-то шорохом, и связь прерывается. Она бросила трубку. Я усмехаюсь, качая головой. Типичная Елена — всегда в движении, всегда чуть-чуть неуклюжая, но, чёрт возьми, это почему-то цепляет.