Я выключаю двигатель, выхожу из машины и встаю напротив её подъезда, засунув руки в карманы брюк. Вечерний холод пробирается под пальто, но я не обращаю внимания. Мои мысли заняты ею. Какого чёрта я вообще согласился? Это не просто кофе, не просто встреча. Это она — Елена, с её упрямым взглядом и голосом, который я не могу выкинуть из головы с Кахраманмараша. Я думал, что похоронил это, запер в ящике, который не открываю. Но вот она снова, как будто судьба смеётся мне в лицо.
Дверь подъезда хлопает, и она выходит. Я замираю. На ней кожаная куртка, тёмные джинсы и тот самый тёмно-зелёный свитер, который делает её глаза ярче, как лес после дождя. Чёрные кеды, потёртые, но ей идут. Прекрасна, как всегда. Я ловлю себя на этой мысли и тут же ругаю. Она не из тех, кто часами крутится у зеркала, подбирая платье и шпильки. Помню, как она говорила в Турции, что ей плевать на одежду, лишь бы было удобно. Тогда я подумал, что она просто выпендривается, что дома у неё шкаф ломится от шмоток. Но теперь вижу — нет, это правда она. И, чёрт возьми, я был уверен, что она наденет платье, уложит волосы, накрасит губы, решив, что это свидание. А она — вот, в джинсах и кедах, как вызов моим ожиданиям.
Её взгляд скользит по мне, и я чувствую, как он цепляет, как будто ощупывает. На мне чёрные брюки, белая рубашка, слегка расстёгнутая у ворота, и тёмное пальто — мой обычный стиль, ничего особенного. Но её глаза задерживаются чуть дольше, чем нужно, и уголок её губ приподнимается в лёгкой усмешке.
— Ты же не в ресторан меня повезёшь? — говорит она, останавливаясь в паре шагов от меня. Её голос лёгкий, но с поддёвкой, как будто она проверяет, что я задумал.
Я приподнимаю бровь, не сдерживая улыбки.
— А ты хотела бы в ресторан? — спрашиваю, чуть наклоняясь к ней, чтобы поймать её взгляд.
— Точно нет, — отвечает она быстро, и её усмешка становится шире. Она снова оглядывает меня, скользит взглядом по рубашке, пальто, и я почти слышу, как она хмыкает про себя. — Для приличия мог бы тоже надеть джинсы и футболку. Не смущать меня своим видом.
Я смеюсь, коротко, но тепло, и чувствую, как напряжение в груди чуть отпускает. Её дерзость — как искра, и я не могу не ответить.
— Я всегда так хожу, Лен, — говорю, пожимая плечами, и делаю шаг к машине, открывая пассажирскую дверь. — Привыкай.
Она фыркает, но идёт к машине, её кеды тихо шлёпают по мокрому асфальту. Я смотрю, как она садится, как поправляет волосы, заправляя прядь за ухо — тот же жест, что я запомнил два года назад. Чёрт, она даже не понимает, как это выглядит. Или понимает? Я захлопываю дверь, обхожу машину и сажусь за руль. Её запах — что-то цветочное, лёгкое, но цепляющее — заполняет салон, и я стискиваю руль чуть сильнее, чтобы не отвлекаться.
— Куда едем? — спрашивает она, глядя в окно, но я слышу в её голосе лёгкую дрожь. Нервничает? Или это мне кажется?
— В бар, — отвечаю, заводя двигатель. — Небольшой, в центре. Там тихо, можно поговорить. Не ресторан, не переживай.
Она кивает, но не смотрит на меня, её пальцы теребят ремень безопасности. Я выруливаю на дорогу, и мы едем молча, только шорох шин по мокрому асфальту нарушает тишину. Я краем глаза замечаю, как она сидит — чуть сгорбившись, но с прямым подбородком, как будто готовится к бою. Её профиль — острые скулы, бледная кожа, зелёные глаза, которые ловят свет фонарей, — врезается в меня, как осколок. Почему она всё ещё так действует на меня? Я думал, два года — достаточно, чтобы забыть. Но вот она, рядом, и я снова чувствую себя так, будто стою на краю.
Мы сидим за угловым столиком в баре, где тусклый свет ламп едва разгоняет полумрак. Запах виски и старого дерева смешивается с её цветочным ароматом, который всё ещё витает рядом, даже здесь. Елена сидит напротив, её пальцы обхватывают стакан с чем-то тёмным — ром, кажется. Она делает маленький глоток, и я замечаю, как её губы чуть кривятся, будто она не привыкла к крепкому. Её зелёные глаза ловят моё лицо, и в них мелькает что-то — любопытство, тревога, или, может, что-то ещё, что я не хочу разгадывать.
— Давно здесь работаешь? — вдруг спрашивает она, её голос звучит легко, но с лёгкой дрожью, как будто она боится ответа. — В Питере?
Я откидываюсь на спинку стула, крутя стакан в руке. Виски плещется, отражая свет лампы.
— Полгода, — отвечаю, глядя на жидкость в стакане, чтобы не встречаться с её глазами. — Сразу после того, как вернулся...
Я замолкаю. Не хочу говорить дальше, но её взгляд, этот проклятый взгляд, тянет слова из меня, как магнит.
— Снова был на войне? — её голос тише, почти шёпот, но в нём столько веса, что я невольно поднимаю глаза.
Я киваю, коротко, неохотно. Мой взгляд скользит по её лицу — бледному, с лёгкими тенями под глазами. Она ждёт, что я скажу больше, но я молчу. Прошлое — это минное поле, и я не хочу туда лезть. Не с ней. Не сейчас.
— Вернулся, как только встал на ноги, — добавляю, и мой голос звучит ровнее, чем я чувствую.
Она тяжело вздыхает, и я вижу, как её плечи чуть опускаются. Её пальцы сильнее сжимают стакан, и когда она снова смотрит на меня, в её глазах блестят слёзы. Чёрт. Это бьёт сильнее, чем я ожидал.
— Зачем? — спрашивает она, и её голос дрожит, как натянутая струна. — Зачем ты туда возвращаешься?
Я усмехаюсь, но в этом нет веселья. Её вопрос — как укол, точный и болезненный. Я отпиваю виски, давая себе секунду, чтобы собраться. Её глаза всё ещё на мне, и я вижу в них что-то знакомое — ту же уязвимость, что была в Кахраманмараше, когда она стояла передо мной с окровавленной рукой, но не отступала.
— А ты всё такая же впечатлительная, — говорю, пытаясь смягчить момент, но моя усмешка выходит кривой. — Потому что могу, Лен. Я лучше в экстремальных условиях. Вся эта... тишина, не по мне.
Она моргает, и слеза, которую она пыталась сдержать, всё-таки срывается, скользит по её щеке. Она быстро вытирает её рукавом свитера, будто не хочет, чтобы я заметил. Но я замечаю. И это, чёрт возьми, цепляет сильнее, чем должно.
— Но ты всё равно тут, — говорит она, её голос твёрже, но всё ещё дрожит, как будто она борется с собой. — В Питере. В этой тишине.
Я смотрю на неё, и на секунду мне хочется сказать правду — всю, без уловок. Но вместо этого я пожимаю плечами, отпивая ещё глоток.
— Да, ранение, — говорю коротко, почти грубо. — Пришлось уволиться.
Её глаза расширяются, и я вижу, как она хочет спросить больше, но что-то в моём взгляде её останавливает. Она сглатывает, опускает взгляд на свой стакан и крутит его в руках, будто ищет в нём ответы. Тишина между нами становится тяжёлой, как этот сырой воздух за окном. Я хочу сменить тему, увести её от этого разговора, но её голос снова режет тишину.
— Это из-за ранения ты такой... холодный? — спрашивает она тихо, почти шёпотом, но её глаза поднимаются, и в них — вызов.
Я хмыкаю, отставляя стакан. Её слова бьют точно, и я ненавижу её за это. И себя — за то, что не могу ответить так, как она хочет.
— Холодный? — переспрашиваю, приподнимая бровь. — Лен, я хирург. Если я начну переживать за каждого, кто ложится на мой стол, я не смогу работать. Это не холодность. Это выживание.
Она смотрит на меня, её губы сжимаются, как будто она хочет возразить, но вместо этого кивает, едва заметно. Её пальцы перестают теребить стакан, и она выпрямляется, будто решившись на что-то.
— Я искала тебя — вдруг говорит она и мои брови взлетают. — Но не смогла.
— Зачем? — спрашиваю, и мой голос звучит спокойнее, чем я чувствую. Я откидываюсь на спинку стула, скрестив руки, чтобы не выдать, как её признание бьёт по мне.
— Не будь таким козлом, Артём, — бросает она, её зелёные глаза вспыхивают, как искры. Она хватает свой стакан и выпивает ром залпом, морщась от крепости. Стакан стукается о стол с глухим звуком, и она вытирает губы тыльной стороной ладони, не отводя от меня взгляда. — Я искала тебя, потому что… — она запинается, её щёки слегка розовеют, но она не отступает. — Потому что потеряла человека, который стал мне другом.