Её губы кривятся в улыбке, и она откидывается на спинку стула, скрестив руки. Глаза всё ещё блестят, но теперь в них больше жизни, больше того огня, который я помню с Кахраманмараша.
— Зачем тебе это?
Я наклоняюсь к ней, так близко, что мои губы почти касаются её, и мой голос становится низким, почти рычанием, вырываясь из груди с какой-то первобытной силой.
— Я бы мог тебя соблазнить прямо сейчас, — говорю я, и каждое слово звучит как обещание, как угроза, как правда. — Увести к себе, и знаю, что ты не сможешь сопротивляться. А ещё я знаю, что трахнул бы тебя, Лен, но ты всё равно останешься разочарованной. И я этого не хочу.
Она сглатывает, её глаза расширяются, и я вижу, как её щёки вспыхивают ещё ярче. Её дыхание сбивается, и на секунду мне кажется, что она сейчас оттолкнёт меня или встанет и уйдёт. Но она остаётся, её взгляд прикован к моему, и в нём — смесь шока, желания и чего-то ещё, что я не могу разобрать. Её губы чуть приоткрываются, но она молчит, и эта тишина громче любых слов.
Я откидываюсь назад, давая ей пространство, хотя всё во мне кричит, чтобы придвинуться ближе, чтобы забрать её прямо сейчас. Но я не могу. Не так. Не с ней. Я беру бокал, делаю глоток виски, чтобы прогнать жар, который она разожгла во мне, и продолжаю, мой голос становится тише, но твёрже.
— Возможно, это прозвучит эгоистично, — говорю, глядя ей в глаза, — но я больше это делаю для себя. Потому что, Лен, если я позволю себе… если я позволю нам зайти так далеко, а ты потом посмотришь на меня с разочарованием — это меня убьёт.
Глава 10
22 сентября 2021 года. Кахраманмараш, Турция
Я сижу в своей палатке, скрестив ноги на тонком спальном мешке, который пахнет пылью и потом. Сквозь тонкую ткань стен доносится далёкий гул вертолётов и редкие выкрики спасателей. Лагерь затихает — большинство выживших уже эвакуировали, и теперь здесь только те, кто всё ещё роется в обломках, да волонтёры, которые не могут остановиться. Моя рука, забинтованная Артёмом вчера, ноет, особенно когда я пытаюсь держать ручку. Блокнот лежит на коленях, но я не пишу. Вместо этого я смотрю на пустую страницу и злюсь. Злюсь так, что хочется кричать, но я стискиваю зубы, чтобы не разбудить тех, кто спит в соседних палатках.
Артём Волков. Чёрт возьми, что за человек? Занозчивый, высокомерный, отвратительный тип. Думает, что может рычать на всех, будто он тут царь и бог, только потому, что умеет держать скальпель. Его грубость вчера — этот взгляд, эти слова, "вали отсюда, пока я добрый" — до сих пор жгут меня, как раскалённый уголь. И этот момент, когда он схватил меня за волосы, этот его взгляд, от которого всё внутри перевернулось… Я сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, даже через бинт. Какого чёрта? Он не имеет права так себя вести. Не имеет права смотреть на меня так, будто я — что-то, что он хочет, но не позволяет себе. И я ненавижу себя за то, что до сих пор думаю об этом. За то, что его запах — смесь антисептика и чего-то тёплого, мужского — всё ещё в моей голове.
— Самодовольный придурок, — бормочу, царапая ручкой по бумаге, выводя бессмысленные линии. — Думает, что весь мир крутится вокруг него. Спаситель, герой, да? А на деле просто грубиян с комплексом бога.
Я фыркаю, откидываясь назад, и тут же морщусь — рука отзывается резкой болью. Проклятье. Я смотрю на бинт, аккуратно наложенный его руками. Даже это бесит. Он сделал это так уверенно, так профессионально, будто я — просто ещё одна задача в его списке. А потом этот его вопрос: "Зачем ты здесь?" Как будто я не имею права быть тут, помогать, делать свою работу. Да кто он такой, чтобы судить меня? Я сжимаю ручку сильнее, почти ломая её, и в груди кипит смесь злости и чего-то ещё, чему я не хочу давать имя.
Я бросаю блокнот на спальник и встаю, чувствуя, как кровь стучит в висках. Хватит. Я не могу сидеть здесь и пережёвывать его слова, его взгляд, его проклятые руки. У меня есть работа. История, которую я должна рассказать. Люди, которые ждут, чтобы их услышали. Я хватаю свою сумку, проверяю, что камера и диктофон на месте, и выхожу из палатки. Утро в лагере серое, воздух тяжёлый от пыли и сырости. Несколько волонтёров сидят у костра, их лица усталые, но в глазах ещё горит искра. Я направляюсь к ним, решая, что начну с их историй. Артём Волков подождёт. Пусть катится к чёрту.
Я сижу на перевёрнутом ящике, напротив пожилого мужчины в оранжевом жилете. Его зовут Мехмет, он местный, бывший учитель, который теперь разносит воду и еду выжившим. Его руки дрожат, когда он говорит, но голос твёрдый, полный боли и гордости. Я записываю каждое его слово, кивая, пока он рассказывает, как потерял дом, но не потерял веру. Рядом с ним — молодая девушка, Айлин, волонтёрка, которая приехала из Анкары. Её глаза покраснели от слёз, но она улыбается, когда говорит о том, как спасла ребёнка из-под обломков. Их истории — это то, ради чего я здесь. Не ради какого-то самодовольного хирурга, который думает, что может прогнать меня одним взглядом.
Я заканчиваю интервью, благодарю их и встаю, чувствуя, как усталость накатывает волной. Но злость всё ещё бурлит внутри, и я знаю, что не успокоюсь, пока не добью его. Артём Волков. Он думает, что может отмахнуться от меня, как от назойливой мухи? Ошибается. Я репортер, чёрт возьми. Я умею добывать истории, даже из самых упрямых людей. И я заставлю его говорить. Хочу я того или нет, его история — часть этой катастрофы, часть того, что я должна показать миру. А ещё, если быть честной с собой, я хочу доказать ему, что я не просто "хрупкая девушка", как он сказал. Я сильнее, чем он думает.
Я сжимаю ремень сумки и иду к больнице. Лагерь почти опустел — вертолёты увезли последних раненых, и теперь здесь только те, кто заканчивает работу. Пыль оседает на моих кедах, воздух пахнет гарью и антисептиком. Я стискиваю зубы, собирая всю свою решимость. Он не прогонит меня снова. Не сегодня.
Внутри больницы тишина почти оглушает. Коридоры, ещё вчера забитые людьми, теперь пусты, только редкие шаги медсестёр нарушают тишину. Я подхожу к одной из них — молодой женщине с усталым лицом и тёмными кругами под глазами. Её платок чуть сбился, открывая прядь чёрных волос.
— Артём Волков — спрашиваю я, стараясь звучать уверенно. — Где могу его найти?
Она смотрит на меня, хмурится, качает головой. Я понимаю, что она не говорит по-русски. Проклятье. Я перехожу на английский, повторяя вопрос, но её взгляд остаётся пустым. Она пожимает плечами, бормоча что-то на турецком, и я чувствую, как раздражение снова подступает к горлу. Неужели так сложно найти одного человека?
— Доктор Волков? — раздаётся тонкий голос за моей спиной, и я оборачиваюсь. Передо мной стоит девочка, лет двенадцати, худенькая, с большими тёмными глазами и длинной косой, которая спускается до пояса. На ней потрёпанный свитер, слишком большой для неё, и джинсы, покрытые пылью. Её лицо бледное, но глаза яркие, живые, будто она не замечает хаоса вокруг. Она говорит по-русски с лёгким акцентом, и я невольно удивляюсь.
— Да, — киваю я, стараясь скрыть растерянность. — Ты знаешь, где он?
Она улыбается, чуть застенчиво, и указывает в конец коридора.
— Он там, в кабинете. Последняя дверь. Но… он, наверное, спит. Он почти не спал, — добавляет она тихо, и в её голосе мелькает что-то вроде восхищения.
Я киваю, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Даже эта девочка говорит о нём с уважением. Конечно, он же герой. Спаситель. Фыркаю про себя, но благодарю её и иду в указанном направлении. Мои шаги гулко отдаются в пустом коридоре, и я чувствую, как решимость начинает дрожать, как тонкая нить. Что я вообще собираюсь ему сказать? "Расскажи мне свою историю, или я не отстану"? Или просто кинуть в него этот проклятый блокнот и уйти?
Я толкаю дверь в конце коридора, и она открывается с тихим скрипом. Внутри полумрак, только слабый свет от разбитого окна падает на три стула, составленные вместе в подобие кровати. На них лежит он — Артём Волков. Его глаза закрыты, дыхание ровное, глубокое. Он спит. Его тёмные волосы растрепались, одна прядь упала на лоб, и я невольно замираю, глядя на него. Чёрт возьми, он красив. Даже сейчас, в этом хаосе, в грязном халате, с пятнами крови на рукавах. Его лицо, резкое, холодное, сейчас смягчено сном. Высокие скулы, тёмные брови, лёгкая щетина, которая делает его ещё более… настоящим. Я ненавижу себя за то, что замечаю это. За то, что моё сердце сбивается с ритма, пока я смотрю на него.