Я сижу на том же продавленном диване в своей съёмной квартире, утро серое, как и вчера, дождь за окном всё ещё барабанит по подоконнику. В руках телефон, экран светится, но я не могу заставить себя нажать на кнопку вызова. Имя «Максим Валерьевич» смотрит на меня из сообщения, которое Артём отправил вчера в баре. «Лучший специалист, которого я знаю», — сказал он. Я сжимаю телефон так сильно, что пальцы начинают ныть, а в груди будто ком застрял — тяжёлый, липкий, мешающий дышать. Позвонить. Просто позвонить. Это же не сложно, Елена, ты репортер, ты берёшь интервью у чиновников и спасателей, ты была в эпицентре землетрясения. Но сейчас я сижу, уставившись на экран, и чувствую себя той же девчонкой, которая боялась сказать Виктору «нет».
Вчерашний вечер в баре всё ещё крутится в голове, как заевшая пластинка. Его голос, низкий, хриплый. Его рука на моём бедре, твёрдая, но осторожная, и то, как моё тело отреагировало — жар, дрожь, что-то, чего я не ожидала. И потом его слова, резкие, как пощёчина: «Если ты посмотришь на меня с разочарованием — это меня убьёт». Я до сих пор не знаю, что чувствую — злость, смущение, благодарность? Он видит меня, видит мою проблему, и вместо того, чтобы отмахнуться, как Виктор, он хочет помочь. Но я не знаю, готова ли я к этому. К тому, чтобы снова копаться в себе, в том, что я так старательно прятала.
Я откидываюсь на спинку дивана, закрывая глаза. Дождь за окном звучит как белый шум, но он не заглушает мысли. Я вспоминаю, как Артём смотрел на меня в баре — его серые глаза, в которых мелькало что-то тёплое, несмотря на его холодную маску. Он помнит меня. Помнит Кахраманмараш, помнит тот подвал, те слова, которые я шептала в темноте, когда думала, что мы не выберемся. И теперь он здесь, в Питере, и предлагает мне помощь. Но что, если это ничего не изменит? Что, если я снова почувствую себя пустой, сломанной, как тогда, с Виктором? Или, хуже, что, если я начну чувствовать слишком много с Артёмом, и это раздавит меня?
Телефон в моих руках кажется тяжёлым, как кирпич. Я открываю глаза, заставляю себя разблокировать экран. Номер Максима всё ещё там, ждёт. Я прокручиваю в голове все отговорки: «Я слишком занята», «Это не так важно», «Я справлюсь сама». Но я знаю, что это ложь. Работа не спасёт меня от этого. Переезд в Питер не спас. И Артём, с его проклятым взглядом, который видит меня насквозь, тоже не спасёт, если я сама не сделаю шаг.
Я сглатываю, горло сухое, как наждачка. Мои пальцы дрожат, когда я нажимаю на номер. Гудки звучат, как удары сердца, и я почти надеюсь, что никто не ответит. Но на третьем гудке раздаётся голос — лёгкий, чуть насмешливый, но тёплый.
— Клиника «Северная», Лебедев Максим Валерьевич, — говорит он, и я замираю, не ожидая, что он сам ответит. — Кто это?
Я открываю рот, но слова застревают. Господи, Елена, соберись. Ты же репортер.
— Это… Елена, — выдавливаю я, и мой голос звучит тише, чем хотелось бы. — Артём… доктор Волков дал мне ваш номер. Сказал, вы можете помочь.
На том конце линии короткая пауза, и я слышу, как он хмыкает, будто улыбается.
— А, ты та самая Елена, — говорит он, и в его голосе мелькает что-то игривое, как будто он знает больше, чем я хотела бы. — Артём предупреждал, что ты можешь позвонить. Что ж, давай запишу тебя. Сегодня в обед, в 13:00, устроит?
Моё сердце сжимается. Сегодня? Так скоро? Я ожидала, что мне дадут пару дней, чтобы подготовиться, собраться с духом. Но я не могу отступить, не теперь, когда Артём уже всё устроил.
— Да, — говорю, стараясь звучать уверенно. — Устроит.
— Отлично, — отвечает он, и я слышу, как он что-то печатает. — Приходи в клинику на Невском, третий этаж, кабинет 312. И не опаздывай, я не люблю ждать.
— Не опоздаю, — отвечаю, и мой голос звучит твёрже, чем я чувствую. — Спасибо.
— Пока не за что, — говорит он, и я почти вижу его ухмылку. — До встречи, Елена.
Он кладёт трубку, а я сижу, уставившись на телефон, будто он может мне объяснить, что я только что сделала. Я записалась. На приём. К врачу, которого мне порекомендовал Артём. Мои руки дрожат, и я кладу телефон на диван, чтобы не уронить его. В груди смесь страха и облегчения, как будто я только что прыгнула с обрыва и ещё не знаю, приземлюсь ли.
Встаю, хромая к окну. Рана на бедре всё ещё ноет, но терпимо. Я смотрю на серый город, на прохожих, прячущихся под зонтами, и пытаюсь представить, что будет дальше. Что я скажу этому Максиму? Как объясню то, что сама не до конца понимаю? И что, если Артём будет там, в клинике, со своим холодным взглядом и тёплыми руками, которые я до сих пор чувствую на своей коже?
Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу, закрывая глаза. «Ты не должна проходить через это одна», — сказал он вчера. И я хочу верить ему. Хочу верить, что он не просто врач, не просто человек из моего прошлого. Но я боюсь. Боюсь, что откроюсь, а он снова уйдёт, оставив меня с пустотой, которую я так старательно заполняла работой, переездами, ложью самой себе.
Отхожу от окна, беру телефон и пишу короткое сообщение Артёму: «Записалась. Сегодня в 13:00. Спасибо». Я нажимаю «отправить», прежде чем успеваю передумать, и чувствую, как что-то внутри меня ломается — но не больно, а как будто освобождающе. Может, это первый шаг. Может, я справлюсь. Или хотя бы попробую.
И вот я сижу на жёстком стуле в коридоре клиники, воздух пахнет антисептиком и чем-то сладковатым, вроде освежителя. Мои пальцы теребят край свитера, пока нога невольно дёргается в ритме, который я не могу контролировать. Кусаю ноготь на большом пальце, хотя уже давно отучила себя от этой привычки. Но сейчас нервы сильнее меня. Коридор кажется слишком узким, стены слишком белыми, а тишина — оглушающей, несмотря на приглушённые голоса из соседних кабинетов. Часы на стене показывают 12:57. Ещё три минуты. Или меньше. Я сглатываю, чувствуя, как горло сжимается, будто кто-то затягивает невидимую петлю.
Я пытаюсь отвлечься, разглядывая трещину на кафельном полу, но мысли всё равно возвращаются к Артёму. Почему он так сказал? Почему он вообще заботится? И что я скажу этому Максиму? Как объяснить, что моё тело молчит там, где должно петь, и что я устала притворяться, что меня это не ломает? Я кусаю ноготь сильнее, пока не чувствую лёгкую боль, и заставляю себя опустить руку. Хватит, Елена. Ты не ребёнок.
Дверь кабинета открывается, и я вздрагиваю, словно меня застали врасплох. Из кабинета выходит молодая девушка, лет двадцати пяти, с длинными светлыми волосами, собранными в небрежный пучок. Её лицо спокойное, даже довольное, и она обменивается с кем-то внутри лёгкой улыбкой, прежде чем уйти по коридору. Её шаги лёгкие, почти танцующие, и я невольно завидую этой непринуждённости. Она выглядит так, будто только что сбросила с плеч тяжёлый груз. А я сижу здесь, будто перед прыжком в пропасть.
Из кабинета выходит мужчина, и я замираю, вглядываясь в него. Это, должно быть, Максим Валерьевич. Он высокий, худощавый, с растрёпанными светлыми волосами, которые торчат в разные стороны. Его голубые глаза блестят, а на лице играет лёгкая, почти мальчишеская улыбка, которая делает его похожим на студента, а не на врача. Белый халат слегка помят, верхняя пуговица расстёгнута, открывая краешек голубой рубашки. Он выглядит… расслабленным, но в то же время уверенным, как человек, который знает, что делает, и не боится шутить в любой ситуации. Его энергия — полная противоположность холодной собранности Артёма, и это сбивает меня с толку. Я ожидала кого-то более строгого, похожего на него, но Максим — как солнечный луч в этом стерильном коридоре.
Он замечает меня, и его улыбка становится шире, почти озорной. Он делает шаг вперёд, держа в руках планшет, и наклоняется чуть ближе, чтобы поймать мой взгляд.
— Елена, верно? — спрашивает, и его голос такой же лёгкий и тёплый, как его улыбка, но с лёгкой насмешливой ноткой, как будто он уже знает обо мне больше, чем мне хотелось бы. — Максим Валерьевич, твой спаситель на ближайшее время. — Он подмигивает, и я чувствую, как щёки начинают гореть. — Проходи, не будем заставлять твои нервы страдать дольше, чем нужно.