Он делает шаг ближе, и его губы растягиваются в лёгкой ухмылке.
— Думал, ты захочешь присутствовать на операции той, кого привёл, — добавляет он, и его голос становится тише, будто он проверяет мою реакцию. — Видимо, ошибся.
Он разворачивается, собираясь уйти, но я успеваю схватить его за локоть.
— Елена? — вырывается у меня, хрипло, тяжелее, чем я хотел.
Макс останавливается, смотрит через плечо и кивает, его ухмылка становится шире, почти дразнящей.
— Ага, она самая,
— Что с ней? — спрашиваю, и в груди сжимается что-то тяжёлое. Я стараюсь держать голос ровным, но внутри всё бурлит. Елена. Я не видел её толком уже две недели. С того вечера в баре, когда она сидела напротив, сжимая стакан, и её тёмные глаза, полные страха и решимости, смотрели на меня так, будто я мог всё исправить.
Мы сталкивались пару раз в коридорах клиники, когда она приходила на перевязки — уже не ко мне, к другому хирургу — или на приёмы к Максу. Её взгляд, быстрый, почти случайный, каждый раз ускользал. Мы обменивались парой фраз — «Как нога?», «Заживает», «Погода дерьмо, да?» — и всё. Она держалась на расстоянии, как будто не хотела, чтобы я приближался. И я понимал. Видел этот страх в ней, эту стену, которую она выстраивала, и не хотел давить. Не хотел быть ещё одним, кто заставляет её чувствовать себя уязвимой. Но, чёрт возьми, это было тяжело. Каждый раз, когда она проходила мимо, хромая чуть меньше, чем в прошлый раз, я чувствовал, как что-то во мне рвётся. Хотел спросить, как она, что сказал Макс, но останавливал себя. Она не готова.
Друг смотрит на меня, его ухмылка смягчается, но он не спешит отвечать. Он опускает взгляд к планшету в руках, будто проверяет что-то, и я чувствую, как моё терпение трещит.
— Ну? — выдавливаю я, резче, чем нужно. — Что с ней?
Он вздыхает, проводит рукой по волосам, и его лицо становится серьёзнее.
— Мы разобрались, — говорит он, и его тон теперь профессиональный — Провели обследования, анализы, нейрофизиологические тесты. У неё повреждение нервных окончаний во влагалище — вероятно, из-за старой травмы или хронического воспаления, которое никто раньше не заметил. Это влияет на чувствительность, полностью блокирует сигналы. Психологический фактор, конечно, тоже есть, но основная проблема — в нервах. Это можно исправить. Операция, довольно тонкая, но выполнимая. Восстановим проводимость нервов, уберём рубцовую ткань. Запланировал на следующую неделю.
Я замираю, чувствуя, как кровь стучит в висках. Повреждение нервов. Операция. Мои кулаки сжимаются, и я заставляю себя разжать их, чтобы Макс не заметил.
— Она знает?
— Да, — кивает он. — Объяснил ей всё вчера. Она… держится. Но, знаешь, она не из тех, кто легко открывается. — Он смотрит на меня, и его глаза снова выжидающие. — Поэтому я подумал, что ты захочешь быть в операционной. Но, похоже, ты не в деле.
Я молчу, глядя на него. В голове крутится слишком много. Елена. Операция. Она согласилась, значит, решилась. Хочет бороться. Но почему не сказала мне? Почему я узнаю от Макса?
— Я буду, — говорю, и голос звучит твёрже, чем я чувствую.
Максим приподнимает бровь, но его ухмылка возвращается, теперь без насмешки, с чем-то похожим на одобрение.
— Вот это другой разговор, — говорит он, хлопая меня по плечу. — Вторник, семь утра. И, Артём… — он делает паузу, глядя мне в глаза. — Вы же не...
— Нет — опережаю его — Просто старые знакомые. Как то давно обещал помочь, и на долгое время потеряли контакт друг с другом, недавно вот встретились снова.
Он кивает.
— Понял. Ну тогда проблем нет. Увидимся.
Глава 13
22 сентября 2021 года. Кахраманмараш, Турция
Я умерла. Это первое, что приходит в голову, когда сознание вспыхивает, как слабая искра в темноте. Ничего нет — ни звуков, ни света, только пустота, тяжёлая, как бетон, придавивший грудь. Я пытаюсь вдохнуть, но воздух вязкий, пыльный, он царапает горло, как наждачка. Мои веки дрожат, но открыть их — как поднять каменную плиту. Я умерла. Иначе почему всё так тихо, так темно, так… неправильно?
Голова пульсирует, боль раскалывает виски, будто кто-то вбивает гвозди прямо в череп. Я стону, и звук моего собственного голоса — хриплый, чужой — возвращает меня к реальности. Или это не реальность? Может, это ад? Или что-то между? Я пытаюсь пошевелиться, но тело не слушается, оно тяжёлое, как будто налито свинцом. Нога… Господи, нога. Она горит, боль острая, рвущая, будто кость раскололась и режет мышцы изнутри. Я пытаюсь дотянуться до неё, но рука цепляется за что-то холодное, шершавое. Бетон? Камень? Я не понимаю.
Глаза наконец открываются, но темнота почти не отступает. Тусклые лучи света, тонкие, как нитки, пробиваются где-то сверху, разрезая мрак. Пыль витает в воздухе, оседает на губах, забивает ноздри. Я кашляю, и каждый спазм отдаётся болью в рёбрах, в голове, в ноге. Где я? Что это за место? Я моргаю, пытаясь разобрать хоть что-то в этом полумраке. Очертания — неровные, угловатые. Обломки. Куски бетона, торчащие прутья арматуры, что-то, похожее на разбитую мебель. Потолок… или то, что от него осталось, висит низко, угрожающе, как будто готов рухнуть в любой момент. Я всё ещё в больнице. Или под ней.
Паника накатывает, как волна. Сердце колотится так сильно, что кажется, оно сейчас разорвёт грудь. Я не умерла. Но, может, было бы лучше, если бы умерла? Я пытаюсь вдохнуть глубже, но пыль забивает лёгкие, и я снова кашляю, хватаясь за горло. Боль в ноге становится невыносимой, и я наконец смотрю вниз. Джинсыintre: Джинсы порваны, ткань пропитана пылью и кровью. Моя нога… она выглядит неправильно. Опухшая, кожа натянута, багровая, как будто готова лопнуть. Я касаюсь её пальцами, и боль пронзает, как удар током. Перелом. Точно перелом. Я стону, прижимая руку к бедру, но это не помогает — боль пульсирует, заглушая всё остальное.
— Помогите, — шепчу я, но голос слабый, теряется в тишине. Никто не слышит. Никто не придёт. Я одна. Или… не одна? Я замираю, прислушиваясь. Где-то вдалеке — звуки. Крики? Нет, не крики. Гул, низкий, механический. Экскаваторы? Спасатели? Надежда вспыхивает, но тут же гаснет. Сколько времени я здесь? Минуты? Часы? Я не знаю. Голова кружится, мысли путаются, как будто я тону в этой темноте. Я пытаюсь пошевелиться, но каждый дюйм движения отзывается болью. Что-то тёплое течёт по руке — кровь? Я не вижу, но чувствую липкость на пальцах. Бинт, который наложил Артём, наверное, разошёлся. Или это новая рана? Я не знаю. Я ничего не знаю.
— Артём, — шепчу, и имя звучит как мольба. Где он? Он бежал впереди, кричал, чтобы все выходили. Он успел выбраться? Или он тоже здесь, под этими обломками, где-то в темноте? Я пытаюсь позвать громче, но горло сжимает спазм, и выходит только хрип. Пыль оседает на языке, горькая, как смерть. Я закрываю глаза, потому что смотреть на эти тени, на эти куски бетона, слишком страшно. Что, если это всё? Что, если я останусь здесь навсегда?
Я умерла. Эта мысль возвращается, липкая, как кровь на моей руке. Но если я умерла, почему так больно? Почему я всё ещё чувствую, как нога пульсирует, как голова раскалывается, как сердце бьётся, будто хочет вырваться? Я пытаюсь вспомнить, что было до того, как всё стало чёрным. Больница. Коридор. Артём. Его голос, резкий, как нож: «На улицу, живо!» Пол, дрожащий под ногами. Треск потолка. Его глаза, серые, полные чего-то, что я не успела понять. А потом — тьма.
Я стону, и звук моего голоса эхом отскакивает от стен, от обломков. Я жива. Но это не приносит облегчения. Жива — значит, я заперта здесь, в этой могиле из бетона и пыли. Я пытаюсь двигаться, но нога не даёт — боль вспыхивает, как молния, и я кричу, не сдерживаясь. Никто не слышит. Или слышит? Где-то вдалеке — шорох. Шаги? Нет, это просто моё воображение. Или нет? Я моргаю, вглядываясь в тонкие лучи света. Что-то шевелится в темноте? Тень? Человек? Я не знаю. Мои глаза щиплет от пыли, от слёз, которые я не замечаю, пока они не катятся по щекам.