— Не кричи, — голос, слабый, хриплый, едва пробивается сквозь гул в ушах, но я узнаю его мгновенно. Артём. Он где-то рядом, но темнота глушит всё. Мое сердце замирает, потом бьётся быстрее, будто цепляясь за этот звук, как за спасательный круг.
— Артём? — шепчу я, и голос дрожит, ломается от пыли и страха. — Где ты?
— Здесь, — отвечает он, так же тихо, как будто боится, что громкий звук обрушит на нас остатки потолка. — Ты ранена?
Я сглатываю, пытаясь собраться. Боль в ноге пульсирует, как живое существо, но его голос — он держит меня, не даёт соскользнуть обратно в панику. Я касаюсь бедра, пальцы скользят по липкой ткани, и я морщусь, чувствуя, как кожа горит под пальцами.
— Нога, — выдавливаю я. — Кажется, сломала.
Он молчит, и в этой тишине я слышу его тяжёлое дыхание, прерывистое, как будто каждый вдох даётся ему с трудом. Мой желудок сжимается от нового страха — не за себя, за него.
— Добраться до меня можешь? — спрашивает он, и в его голосе нет привычной властности, только усталость и что-то ещё, что я не могу разобрать. Надежда? Боль?
Я оглядываюсь, хотя в темноте почти ничего не видно. Лучи света сверху дрожат, пыль плавает в воздухе, как туман. Я пытаюсь пошевелиться, опираюсь на руки, но нога взрывается болью, и я шиплю, закусывая губу. Могу ли я? Я не знаю. Всё тело ноет, голова кружится, а бетон вокруг кажется живым, готовым сомкнуться и раздавить меня. Но его голос — он как маяк, и я не могу просто сидеть и ждать.
— Не знаю, — шепчу я, и мой голос звучит жалко, почти по-детски. — А ты?
Он кашляет, звук резкий, сдавленный, а потом стонет — низко, глухо. Мое сердце сжимается сильнее.
— Я точно нет, — говорит он, и я слышу, как он силится держать голос ровным. — Поранился… немного.
— Немного? — переспрашиваю я, и в моём голосе больше паники, чем я хочу показать. — Артём, что с тобой?
Он снова кашляет, и я слышу, как он дышит — медленно, тяжело, будто каждый вдох — это борьба.
— Ничего страшного, — отвечает он, но я слышу ложь в его словах.
Я стискиваю зубы, чувствуя, как слёзы жгут глаза. Он ранен. Хуже, чем я. Но он всё ещё говорит со мной, всё ещё пытается держать себя в руках.
— Я попробую, — говорю, и мой голос дрожит, но я заставляю себя звучать решительно. — Говори со мной, Артём. Я найду тебя.
— Хорошо, — отвечает он, и в его голосе мелькает что-то тёплое, несмотря на боль. — Просто… не торопись. Осторожно. Здесь всё может рухнуть.
Я киваю, хотя он меня не видит, и опираюсь на руки, стараясь не думать о боли в ноге. Я ползу, медленно, цепляясь пальцами за шершавый бетон, обходя куски арматуры, которые торчат, как ловушки. Каждый дюйм — это борьба, каждый рывок отзывается болью, но я заставляю себя двигаться. Его голос — мой единственный ориентир в этой тьме.
— Говори, — шепчу я, когда тишина становится слишком тяжёлой. — Артём, говори, пожалуйста.
— Я здесь, — отвечает он, и его голос ближе, но всё ещё слабый. — Ты спрашивала, почему я здесь. Потому что я лучший, и если кто и мог справиться со всем этим дерьмом, то это только я.
Я фыркаю, несмотря на боль, и это почти похоже на смех.
— А ты самоуверенный, да?
Он хмыкает, и я слышу, как он пытается сдержать стон.
— Что есть, то есть.
Я ползу дальше, ориентируясь на его голос. Пыль забивает горло, кровь течёт по руке, но я не останавливаюсь. Лучи света становятся чуть ярче, и я вижу тень — нечёткую, но реальную. Это он? Я щурюсь, пытаясь разглядеть, но пыль и темнота мешают.
— Артём, — зову я, и мой голос ломается.
— Да, — отвечает он, и теперь я слышу его яснее. — Я вижу тебя.
Моё сердце сжимается от того, как он произносит моё имя — мягко, почти нежно, несмотря на боль. Я стискиваю зубы и ползу дальше, игнорируя, как нога кричит от каждого движения. Бетон царапает ладони, пыль щиплет глаза, но я вижу его — тень становится чётче, и я наконец различаю его фигуру. Он сидит, облокотившись о стену из обломков, и то, что я вижу, заставляет моё сердце остановиться.
Артём выглядит как призрак. Из его правой ноги торчит ржавый прут арматуры, пробивший бедро насквозь, кровь пропитала ткань его брюк, тёмная, почти чёрная в тусклом свете. Его лицо бледное, покрытое пылью, кровь течёт из раны на лбу, стекая по виску и щеке, заливая его серые глаза, которые теперь кажутся ещё более тусклыми. Его левая рука прижата к боку, пальцы сжимают ткань рубашки, где проступает тёмное пятно — ещё одна кровоточащая рана. Он дышит тяжело, каждый вдох — как борьба, но его глаза, несмотря на всё, находят мои, и в них нет паники, только усталое упрямство.
Я ахаю, горло сжимается, и я подползаю ближе, игнорируя боль в своей ноге. Мои руки дрожат, когда я касаюсь его плеча, пытаясь убедиться, что он реальный, что он всё ещё здесь.
— Немного? — вырывается у меня, голос дрожит от ужаса и гнева. — Ничего страшного?
Он смотрит на меня, и уголок его губ едва заметно приподнимается, как будто он пытается улыбнуться, несмотря на всё.
— Покажи ногу, — говорит он, игнорируя мои слова, его голос хриплый, но всё ещё властный, как будто он всё ещё хирург, а не человек, истекающий кровью.
Я фыркаю, почти истерически, и сажусь рядом, опираясь на ту же стену, что и он. Моя нога пульсирует, опухшая, багровая, но я не могу отвести взгляд от него — от арматуры, от крови, от его бледного лица.
— Ногу покажи, — повторяет он, и в его голосе появляется раздражение, как будто я пациент, который спорит с врачом.
Я качаю головой, чувствуя, как слёзы жгут глаза. Его раны — они хуже, намного хуже, чем мои. Но он сидит, смотрит на меня, и его глаза требуют, чтобы я подчинилась. Я сглатываю, отворачиваю взгляд и вытягиваю ногу, морщась от боли. Джинсы разорваны, кожа вокруг раны натянута, багровая, и я знаю, что это плохо, но рядом с ним мои травмы кажутся пустяком.
Он наклоняется чуть ближе, насколько может, и осматривает мою ногу, его взгляд становится холодным, профессиональным, несмотря на кровь, текущую по его лицу. Он морщится, и я вижу, как его рука, сжимающая бок, дрожит.
— Это плохо, — говорит он, и его голос твёрдый, несмотря на слабость. — Если срочно не снизить давление, ты потеряешь ногу. А учитывая, что мы тут… — он делает паузу, кашляет, и я вижу, как его лицо искажается от боли, — ты умрёшь раньше, чем тебе её отрежут.
Я замираю, его слова бьют, как молот. Умру? Я смотрю на него, на его раны, на арматуру, торчащую из его ноги, и чувствую, как паника снова накатывает. Он говорит о моей смерти, но сам выглядит так, будто в шаге от неё.
— Артём, — шепчу я, и мой голос ломается. — А ты? Что с тобой?
Он откидывается обратно на стену, закрывает глаза на секунду, как будто собирает силы.
— Не о том думаешь, — отвечает он, и его голос тише, но всё ещё твёрдый. — Сосредоточься. Нам нужно продержаться, пока нас не найдут.
Я хочу кричать, хочу сказать ему, что он врёт, что он не в порядке, что я не могу потерять его, но его взгляд заставляет меня замолчать. Он смотрит на меня, и в его глазах — не страх, не боль, а что-то, что я не могу разобрать. Решимость? Надежда? Я не знаю. Но я киваю, потому что другого выбора нет. Мы здесь, под обломками, и всё, что у нас есть, — это мы, друг у друга.
Глава 14
Настоящее время. 29 октября
Я снова сижу на том же жёстком стуле в кабинете Максима, вцепившись пальцами в край свитера, будто это может удержать меня от того, чтобы не развалиться на части. Воздух в комнате тяжёлый, несмотря на открытое окно, через которое врывается влажный петербургский холод. Пахнет антисептиком и чем-то сладковатым, как будто кто-то разлил сироп. Мужчина сидит напротив, его голубые глаза, обычно искрящие лёгкой насмешкой, сейчас серьёзны, почти неподвижны. Его пальцы лежат на планшете, но он не смотрит на экран — смотрит на меня, и этот взгляд, прямой и внимательный, заставляет моё сердце колотиться быстрее, чем я хочу.
— Елена, — начинает он, и его голос, обычно лёгкий, с оттенком шутки, теперь твёрдый, как будто он хочет, чтобы я услышала каждое слово. — Мы закончили обследования. Я знаю, почему ты ничего не чувствуешь.