Он разворачивается и уходит, оставляя меня одного в коридоре. Я стою, прислонившись к стене, чувствуя, как холод проникает в кости. Проходит ещё полчаса, и наконец двери операционной снова открываются. Елену вывозят на каталке, её лицо всё ещё бледное, но она дышит. Я делаю шаг вперёд, но останавливаюсь, понимая, что не могу подойти. Не сейчас. Я смотрю, как её увозят в реанимацию, и шепчу, почти неслышно:
— Пока, ничего.
Глава 17
Прошлое. Кахраманмараш, Турция. Февраль 2023 года
Я открываю глаза, и темнота подвала душит, как бетон над головой. Голова тяжёлая, будто налита песком, горло пересохло, пыль скрипит на зубах. Луч фонарика дрожит, высвечивая обломки, разбросанные коробки и ржавую арматуру, торчащую из стены. Боль в ноге пульсирует, но уже не раздирает, как раньше — тугая повязка, которую наложил Артём, держит. Он спас мою ногу, резал её, пока я кричала, несмотря на свою боль, несмотря на кровь, которая текла из него самого. Но теперь я смотрю на него, и сердце замирает.
Артём привалился к стене, бледный, как смерть. Его губы посинели, глаза полузакрыты, серые, как грозовые тучи, но тусклые, будто свет в них гаснет. Его рука, холодная и липкая от крови, слабо сжимает мою. Дыхание рваное, едва слышное, каждый вдох — как борьба. Кровь пропитала его рубашку, тёмное пятно на боку расползается, как чернила, и арматура в его бедре торчит, как ржавый гвоздь, пригвоздивший его к этому аду. Он умирает. Я вижу это. Он уже потерял слишком много крови, и продолжает терять. Я не могу позволить ему уйти.
— Артём, — шепчу я, и голос срывается, хрипит. — Артём, держись. Пожалуйста, не оставляй меня.
Его глаза медленно открываются, фокусируются на мне с трудом. Он пытается улыбнуться, но это больше похоже на гримасу боли. Его пальцы слабо сжимают мои, и я чувствую, как дрожь проходит по его телу.
— Лен, — хрипит он, голос тонкий, как шёпот ветра. — Ты... очнулась. Хорошо.
— Хорошо?! — кричу я, и слёзы жгут глаза, текут по щекам. — Ты умираешь! Артём, скажи, что делать! Что мне сделать?
Он кашляет, и его лицо искажается, рука сильнее прижимается к боку, но кровь сочится между пальцами, капает на бетон. Паника сдавливает моё горло, как тогда, когда потолок рухнул. Но я не могу поддаться. Не теперь. Не когда он смотрит на меня так, будто я — его единственный шанс.
— Лен, — говорит он, и его голос, слабый, всё ещё твёрдый, как хирургический скальпель. — У меня... у меня похоже внутреннее кровотечение. Я потерял... слишком много крови. Без... переливания... я не протяну долго.
— Возьми мою — мой голос дрожит.
Он закрывает глаза, собираясь с силами, потом смотрит на меня. Его взгляд цепкий, несмотря на слабость, и я вижу в нём ту решимость, что была, когда он резал мою ногу.
— У меня первая, резус плюс. Какая у тебя?
Я замираю, сердце колотится. Я знаю свою группу — мама заставляла меня запомнить её ещё в детстве, когда я попала в больницу с аппендицитом.
— Первая, резус плюс, — шепчу, и мои глаза расширяются. — Такая же.
Он кивает, слабо, но в его глазах вспыхивает искра надежды.
— Черт — шепчет он и издает звук подобие смеха — Проделки дьявола или бога?
— Вот, вообще не до шуток Артем — цежу сквозь зубы.
— Тогда... можем попробовать. Прямое переливание. Найди... катетеры. Две иглы. Трубку. Антисептик. И... жгут.
Я киваю, хотя страх сковывает меня, как лёд. Переливание крови? Здесь, в подвале, среди пыли и обломков? Я не врач, я репортер, я пишу истории, а не втыкаю иглы в вены! Но я смотрю на него — на его бледное лицо, на кровь, которая не останавливается, — и понимаю: у меня нет выбора. Я должна. Ради него.
— Держись, Артём, — шепчу я, сжимая его руку. — Я найду. Я сделаю.
Я выпускаю его руку, и это кажется предательством. Моя нога горит при каждом движении, но я ползу, цепляясь за бетон, луч фонарика дрожит в моей руке. Пыль забивает горло, я кашляю, но роюсь в обломках, среди коробок с красными крестами. Я нахожу два катетера в стерильных упаковках, две иглы, гибкую пластиковую трубку — тонкую, как для капельницы. Жгут — резиновый, потрёпанный, но целый — лежит рядом с бутылкой антисептика и одеяло. Я хватаю всё, возвращаюсь к нему, мои руки дрожат, когда я раскладываю находки на бетоне.
— Артём, — говорю я, и мой голос дрожит. — Я нашла. Катетеры, иглы, трубку, жгут, антисептик. Что дальше?
Он смотрит на меня, его глаза полузакрыты, дыхание ещё слабее, но он всё ещё здесь. Он кивает, едва заметно.
— Молодец, — шепчет он. — Теперь... соедини иглы с трубкой. Туго. Антисептик... на всё. На иглы, на трубку, на мою руку... на свою. Вена... на сгибе локтя.
Я киваю, укрываю его одеялом и разрываю упаковки катетеров. Мои пальцы дрожат, но я заставляю их двигаться. Я соединяю иглы с трубкой, проверяю, чтобы ничего не протекало. Лью антисептик на иглы, на трубку, на его руку, на свою. Жидкость холодит кожу, запах режет нос. Артём морщится, когда я обрабатываю его руку, но не издаёт ни звука. Я смотрю на его бок — кровь всё ещё сочится, несмотря на повязку, и на арматуру в бедре, которая не даёт ему двигаться.
— Теперь, Лен, — хрипит он, и его голос слабеет. — Жгут... на свою руку. Выше локтя. Туго. Чтобы вена... выступила. Потом... игла в твою вену. Потом в мою. Прямо... в сгиб локтя. Глубоко, но аккуратно.
Я киваю, хотя страх сжимает горло. Я беру жгут, обматываю его вокруг своей руки, затягиваю, пока кожа не начинает покалывать. Вена на сгибе локтя набухает, и я вижу её, тёмную под кожей. Я беру иглу, соединённую с трубкой, и мои руки дрожат так, что я едва не роняю её. Я не могу. Я не врач. Но я смотрю на Артёма, на его угасающие глаза, и понимаю: я должна.
— Прости, Артём, — шепчу я, и слёзы текут по щекам. — Если я... если я сделаю что-то не так...
— Ты сделаешь всё правильно, Лен, — шепчет он, и его голос, хоть и слабый, твёрдый. — Я верю в тебя. Дыши. Ты можешь.
Я делаю глубокий вдох, стараясь унять дрожь. Свет фонарика дрожит, освещая мою руку. Я приставляю иглу к вене, как он сказал, и нажимаю. Боль резкая, но я стискиваю зубы, проталкивая иглу глубже.
— Слишком глубоко — говорит он. — Еще раз.
И я пытаюсь еще. И еще. Незнаю сколько раз я тыкала, сколько раз промахивалась и вот...
Кровь появляется в трубке, тёмная, живая. Я выдыхаю, а Артем кивает. Закрепляю иглу, как могу, куском бинта. Затем беру вторую иглу, соединённую с трубкой, и наклоняюсь к Артёму. Его рука холодная, вена едва видна под бледной кожей. Я обрабатываю её антисептиком, мои пальцы дрожат, но я нахожу вену и вставляю иглу, медленно, аккуратно, как он сказал и попадаю с первого раза.
— Почти профессионально — хрипит он. — Теперь... сними жгут. Пусть... течёт.
Я развязываю жгут на своей руке, и кровь начинает течь по трубке, от меня к нему. Я вижу, как она движется, тёмная, густая, и моё сердце колотится. Я сделала это. Я даю ему свою кровь. Но страх не уходит — что, если я сделала что-то не так? Что, если этого не хватит?
— Артём, — шепчу я, держа трубку, чтобы она не выскользнула. — Скажи, что это работает. Пожалуйста.
Он смотрит на меня, и его глаза чуть ярче, хотя всё ещё тусклые.
— Работает, Лен, — шепчет он. — Ты... даёшь мне время.
Я улыбаюсь сквозь слёзы, но замечаю, что его дыхание всё ещё слабое, его рука дрожит в моей. Кровь течёт, но я знаю, что это не панацея. Он потерял слишком много. Я наклоняюсь ближе, держа его руку, и начинаю говорить, чтобы он не закрывал глаза.
— Артём, помнишь, как ты сказал, что мы выберемся? — шепчу я. — Ты был прав. Мы выберемся. Вместе. Расскажи мне... почему ты стал хирургом?
Он смотрит на меня, и уголок его рта дёргается в слабой улыбке.
— Хотел... спасать, — хрипит он. — Как мой отец. Он... тоже военный хирург. Всегда говорил... что жизнь — это борьба. А я... не хотел проигрывать.
— Ты военный хирург? — переспрашиваю я, и мой голос дрожит, не только от страха, но и от удивления.
Он кивает, слабо, почти незаметно. Его дыхание рваное, каждый вдох — как борьба, но он заставляет себя говорить, и я цепляюсь за его голос, как за спасательный круг.