— Был, — хрипит он, и уголок его рта дёргается в горькой улыбке. — Сирия... три года. Полевые госпитали. Там... я был полезнее, чем в больнице. Там я... чувствовал себя живее.
Я сглатываю, держа трубку с кровью, чтобы она не выскользнула. Мои руки дрожат, но я не отпускаю. Его слова — о том, как он чувствовал себя живее в хаосе войны, — бьют, как молния. Я хочу, чтобы он продолжал говорить, чтобы его глаза не закрывались, чтобы он остался со мной.
— Живее? — шепчу я, наклоняясь ближе. — Как это? Расскажи, Артём. Почему ты... пошёл туда?
Он кашляет, и его лицо искажается от боли. Его рука, холодная и липкая, слабо сжимает мою, и я сжимаю её в ответ, как будто могу передать ему свою силу.
— В больнице... всё рутина, — хрипит он, и его голос слабый, но в нём есть огонь, который не гаснет. — Чёткие протоколы, чистые операционные, всё под контролем. А там... там хаос. Взрывы, крики, кровь. Нельзя паниковать. Нельзя... терять голову. Я умел... держать эмоции. Не каждый может. Там я спасал людей, которые... умирали у меня на руках. И я чувствовал... что это моё место. Что я... нужен.
Я смотрю на него, и слёзы жгут глаза. Его слова — о хаосе, о спасении, о том, как он чувствовал себя нужным, — эхом отдаются в этом подвале. Он здесь, истекая кровью, но всё ещё тот же человек, который резал мою ногу, чтобы спасти меня, который держал меня, когда я кричала от страха. Я хочу, чтобы он продолжал говорить, чтобы он не отключался.
— Артём, — шепчу я, сжимая его руку сильнее. — Ты нужен. Здесь. Мне. Не смей закрывать глаза. Расскажи... почему ты ушёл из Сирии? Почему приехал сюда?
Его глаза полузакрыты, но он заставляет себя смотреть на меня.
— Устал, Лен, — шепчет он. — Слишком много смертей. Детей, солдат... я не мог... смотреть на это вечно. Вернулся домой. Думал... найду покой. А потом... землетрясение. Я не мог остаться в стороне. Здесь... тот же хаос. И я... снова жив.
Его голос затихает, и я чувствую, как паника сдавливает горло. Его дыхание становится ещё слабее, и я кричу, не в силах сдержаться:
— Артём! Не смей! Открывай глаза! Говори со мной!
Его глаза медленно открываются, и он смотрит на меня, слабо улыбаясь.
— Упрямая, — шепчет он. — Лен... я давно не спал толком, дай поспать.
— А если не проснёшься? А если ты... — мой голос ломается, слёзы текут по щекам, и я сжимаю его руку так сильно, что боюсь сделать ему больно. Его лицо бледное, почти прозрачное, глаза полузакрыты, дыхание такое слабое, что я едва различаю движение его груди. Трубка, по которой моя кровь течёт к нему, дрожит в моих руках, жгут на его бедре туго сдавливает кожу выше арматуры, а одеяло, которым я укрыла его, кажется таким тонким против холода, что пробирает его тело. Я не могу потерять его. Не теперь, когда он заставил меня поверить, что мы выберемся. Вместе.
Артём смотрит на меня, и его слабая улыбка, почти незаметная, разрывает мне сердце.
— Лен, — хрипит он, голос тонкий, как нить, готовая оборваться. — Я... не уйду. Просто... устал. Но ты... не давай мне спать. Будешь... моим командиром, да?
Я киваю, глотая слёзы, и сжимаю его руку ещё сильнее. Его шутка, слабая, как его дыхание, заставляет меня улыбнуться сквозь страх. Командир. Я, которая боится собственной тени, должна держать его в сознании, держать его жизнь. Моя кровь, питательный раствор, жгут — всё это даёт ему время, но я вижу, как он угасает.
— Хорошо, солдат, — шепчу я, стараясь звучать твёрже, чем чувствую. — Никакого сна. Расскажи мне... про Сирию. Ты сказал, там ты чувствовал себя живее. Что ты имел в виду? Почему там?
Он кашляет, и его лицо искажается от боли, но он заставляет себя говорить. Его рука, холодная и липкая, слабо сжимает мою, и я держу её, как будто могу удержать его жизнь.
— Там... всё на грани, — хрипит он. — Взрывы, пули, кровь. Нет времени думать. Только действовать. Я... умел держать эмоции. Не паниковать. Видел парня... с оторванной ногой, кричал, а я... сшивал его. Спас. Видел мать... с ребёнком на руках, оба ранены. Спас... её. Ребёнок... не выжил. Но я... был нужен. Там я... чувствовал себя живым. Здесь... то же самое, Лен. Хаос. Но я... полезен.
Его слова бьют, как осколки. Он прав: не каждый может. Я бы сломалась. Но он — нет. И теперь он здесь, в этом подвале, и я должна быть такой же сильной для него.
— Ты полезен, Артём, — шепчу я, наклоняясь ближе, чтобы он видел мои глаза. — Мне. Ты нужен мне. Не смей засыпать. Слышишь? Расскажи... что было самое трудное там?
Его глаза полузакрыты, но он кивает, слабо, и продолжает, голос едва слышный.
— Самое трудное... выбор. Кого спасать первым. Был день... двое солдат. Один... без руки, кричал. Другой... тихо умирал, внутреннее кровотечение. Я выбрал... второго. Первый... не простил. Кричал, что я... предатель. Но я... сделал, что мог.
Я сглатываю, чувствуя, как его слова врезаются в меня. Выбор. Он жил с этим, а теперь я выбираю — держать его здесь, с собой. Я проверяю трубку с кровью — она всё ещё на месте, моя кровь течёт к нему, но я чувствую, как моё тело слабеет. Жгут на его бедре держит, но кровь всё ещё сочится из-под повязки на боку. Я поправляю одеяло, но он дрожит, и я понимаю: этого мало.
— Артём, — шепчу я, и мой голос дрожит. — Ты холодный. И... кровь всё ещё идёт. Что ещё? Скажи, что мне делать!
Он смотрит на меня, и его взгляд, хоть и тусклый, цепкий.
— Мои ноги... подними их. На коробку, на что угодно. Выше... сердца. Это... улучшит кровоток. И... бок. Проверь повязку. Если... течёт сильно, прижми сама, сильно, как будто хочешь сломать мне ребра. И... говори со мной. Не давай мне... отключиться.
Я киваю, чувствуя, как страх и решимость сливаются в одно. Я оглядываюсь, нахожу пластиковую коробку среди обломков, подтаскиваю её ближе. Моя нога горит, но я игнорирую боль, осторожно приподнимаю его ноги — стараясь не задеть арматуру — и кладу их на коробку. Он шипит от боли, но кивает. Затем я проверяю повязку на его боку — она пропиталась кровью, тёмной, почти чёрной. Складываю остатки бинтов в ком, прижимаю к ране и наваливаюсь всем весом. Он стонет, и этот звук режет меня, как нож, но я не отпускаю.
— Прости, Артём, — шепчу, слёзы текут по щекам. — Я знаю, это больно. Но ты должен держаться.
— Всё... нормально, — хрипит он, и его рука слабо касается моей. — Ты... делаешь правильно. Лен... расскажи... про себя. Почему... репортер?
Я улыбаюсь сквозь слёзы, держа бинты, держа трубку, держа его жизнь. Я начинаю говорить, чтобы он не закрывал глаза.
Глава 18
Настоящее время. 4 ноября
Я просыпаюсь, и мир кажется чуть чётче, хотя всё ещё будто подёрнуто дымкой. Свет в палате мягкий, не режет глаза, но запах антисептика всё ещё витает, въедаясь в лёгкие. Писк монитора — ровный, монотонный — звучит как метроном, отсчитывающий мою жизнь. Моя голова тяжёлая, но мысли яснее, чем раньше. Я чувствую своё тело — не полностью. Получилось ли?
Я поворачиваю голову, и шея отзывается лёгкой болью, но терпимой. Палата почти пустая: белые стены, капельница у кровати, монитор, который следит за моим сердцем. За окном — серое петербургское небо, дождь стучит по стеклу, как будто хочет пробиться внутрь. Я слышу шаги в коридоре — быстрые, уверенные, и приглушённые голоса. Кто-то говорит: «Пациентка в четвёртой стабильна, проверь через час». Другой голос, женский, отвечает: «Я займусь, скажи Волкову, что она очнулась». Его имя бьёт, как разряд, и я чувствую, как сердце ускоряется. Артём. Он был здесь, я помню его голос, его руку, сжимающую мою, его слова перед тем, как я провалилась в темноту анестезии. «Я хочу почувствовать, как твоя киска дрожит под моими пальцами…» Эти слова жгут, и я чувствую, как щёки горят, несмотря на слабость.
Дверь тихо скрипит, и я открываю глаза. Это он.
Артём входит, его фигура в белом халате кажется слишком большой для этой маленькой палаты. Его волосы всё ещё растрёпаны, тени под глазами глубже, чем я помню, но его взгляд — серый, как петербургский дождь — цепляет меня, как крючок. Он смотрит так, будто видит меня всю, до самых костей, до тех страхов, которые я прячу даже от себя.