— Елена — говорит он, и его голос — низкий, чуть хриплый — обволакивает, как тёплое одеяло. Он подходит ближе, садится на стул у кровати, и я замечаю, как его пальцы сжимаются, будто он сдерживает себя. — Как ты?
Я пытаюсь улыбнуться, но губы дрожат.
— Как будто после операции. Все получилось?
Его глаза смягчаются, и уголок рта дёргается в лёгкой улыбке.
— Да. Ольга Сергеевна сделала все что могла и даже больше. Так что... дальше дело времени.
Я киваю, и слеза скатывается по щеке. Я не хочу плакать, но не могу остановиться. Это не просто про нервы, не просто про операцию. Это про то, что я, возможно, смогу стать целой. Смогу почувствовать то, что он обещал, то, от чего моё тело горело, несмотря на страх перед операцией. Я смотрю на него, и его слова из операционной снова всплывают, дерзкие, обжигающие, и я чувствую, как жар поднимается к лицу.
— Ты… сказал, — начинаю и мой голос дрожит, — перед операцией… про то, что хочешь… Это было… чтобы отвлечь?
Он замирает, его глаза сужаются, но в них мелькает что-то тёмное, почти хищное, и я чувствую, как моё сердце пропускает удар. Он наклоняется ближе, так близко, что я чувствую тепло его дыхания, и его голос становится ниже, почти рычащим.
— Отвлечь? — повторяет он, и его улыбка — острая, как лезвие. — Лен, я сказал это, потому что хочу. Я это говорил тогда и говорю сейчас. Я хочу тебя, так сильно, что это сводит меня с ума. — он на секунду закрывает глаза, — Но тебе нужно поправиться. А потом… — он замолкает, его взгляд скользит по моему лицу, и я чувствую, как моё тело, несмотря на слабость, отзывается.
Я сглатываю, не в силах отвести взгляд.
— Артём, — шепчу я, и мой голос ломается. — Что я тогда ответила?
Он усмехается, его глаза темнеют, но он не отстраняется.
— Отдыхай. Тебе нужно стать сильнее, чтобы я мог выполнить это обещание.
— Мечтай Волков.
Он отстранился и рассмеялся.
— Два года Лен прошло, а ты все такая же — говорит он смеясь, — Но ни чего страшного, я терпеливый, очень терпеливый.
Настоящее время. 28 ноября
Я сижу за маленьким деревянным столом в своей съёмной квартире, окружённая запахом свежесваренного кофе и лёгкой сырости, которая, кажется, навсегда пропитала стены этого петербургского дома. Окно открыто, несмотря на холод, — мне нужно чувствовать воздух, пусть даже он сырой и колючий. Прошло три недели с операции, и моё тело постепенно возвращается ко мне, хотя всё ещё кажется чужим. Я могу ходить без костылей, но каждый шаг напоминает о шрамах — не только на теле, но и где-то глубже.
Мой ноутбук открыт, экран светится текстом недописанного репортажа. "Городской вестник" дал мне второй шанс после той злополучной аварии — я снова в деле, хотя пока работаю из дома. Ковалёв, конечно, пытался присвоить мой материал о строительной компании, но редактор настоял, чтобы я вернулась к нему, как только смогу. "Ты не из тех, кто сдаётся, Елена", — сказал он, и я цепляюсь за эти слова, как за спасательный круг. Пишу о коррупции, о тендерах, о том, как городские власти закрывают глаза на нарушения.
Телефон вибрирует на столе, и я вздрагиваю. На экране сообщение от Артёма. Он уехал две недели назад — в Южный Судан, в какой-то полевой госпиталь в рамках миссии "Врачей без границ". Когда он сказал мне об этом перед отъездом, я почувствовала, как сердце сжалось. "Опять в пекло?" — спросила я, стараясь скрыть страх за лёгкой насмешкой. Он улыбнулся, той самой улыбкой, от которой у меня до сих пор перехватывает дыхание, и ответил: "Не совсем пекло, Лен. Там нет войны, только жара, болезни и дети, которым нужна помощь. Я справлюсь". Его слова успокоили меня, но не до конца. Я знаю, что он создан для этого — для хаоса, для спасения жизней в самых экстремальных условиях. Но когда он уехал, я стала ловить себя на том, что проверяю телефон чаще, чем нужно.
Открываю сообщение. Это фотография: Артём, в выцветшей футболке и с усталой улыбкой, стоит рядом с группой детей. Их лица светятся, несмотря на пыль и худобу, а один мальчик, лет семи, держит его за руку и показывает в камеру кривую улыбку с выбитым зубом. Подпись гласит: "Малышу зашили рану на ноге. Он уже бегает. Напоминает мне о тебе — такой же упрямый". Я невольно улыбаюсь, чувствуя, как тепло разливается в груди. Гордость. За него. За то, что он там, среди пыли и жары, делает то, что умеет лучше всего — спасает. Я представляю, как он склоняется над пациентом, его руки, такие уверенные, несмотря на усталость, сшивают чью-то жизнь. И я горжусь им так сильно, что это почти больно.
Я пишу в ответ: "Ты герой, Волков. Но не забывай про себя. И про меня". Отправляю и тут же жалею, что добавила последнее — звучит слишком отчаянно. Но он отвечает почти сразу: "Как забудешь? Ты в моей голове 24/7, Лен. Созвонимся, когда будет связь". Я перечитываю его слова, и моё сердце бьётся быстрее. Мы переписываемся почти каждый день, когда у него есть интернет, и иногда созваниваемся. Его голос, хриплый от усталости, но тёплый, как будто он рядом, — это то, что держит меня в самые тяжёлые моменты.
Сегодня у меня очередной приём у врача. Реабилитация идёт медленно, но уверенно. В больнице мне сказали, что операция прошла успешно, но восстановление нервов — дело кропотливое. Вчера на осмотре доктор, пожилая женщина с добрыми глазами, похвалила меня: "Елена, вы молодец. Чувствительность возвращается быстрее, чем мы ожидали. Продолжайте упражнения, не перегружайте себя, и через пару месяцев сможете жить полной жизнью".
Я беру пальто и выхожу из дома, направляясь в клинику. На улице всё тот же дождь, но он уже не кажется таким угнетающим. Петербург, с его серыми улицами и мокрыми зонтами, начинает чувствоваться как дом. Я иду медленно, чувствуя, как ноги слушаются лучше, чем неделю назад. Врач прав — я иду на поправку. И это ощущение — как будто я заново учусь доверять своему телу.
Вернувшись домой, я только успеваю снять пальто, как телефон снова звонит. На экране высвечивается имя — Аня. Моя лучшая подруга из того самого маленького городка, где я задыхалась, но где остались люди, которых я люблю. Я улыбаюсь и беру трубку.
— Ленка! — её голос, звонкий и тёплый, заполняет всю квартиру, и я чувствую, как внутри всё светлеет. — Ну, как ты там, звезда репортажей? Всё ещё штурмуешь Питер?
Я смеюсь, падая на диван.
— Ань, я тут скорее выживаю, чем штурмую. Как ты? Что нового?
— Ой, да всё то же, — она хихикает, и я слышу, как она шуршит чем-то — наверное, опять ест свои любимые чипсы. — У нас тут новостей ноль, кроме того, что твоего бывшего, Виктора. Помнишь?
Я молча киваю, как будто она может увидеть.
— Уволили с позором, аж в новостях показывали.
— Серьезно? — спрашиваю и чувствую как внутри почему то все ликует. — Доигрался все таки.
— Ага. Но я не об этом! Я приеду к тебе!
Я замираю, улыбка застывает на лице.
— Приедешь? Серьёзно?
— Ага! — её голос звенит от восторга. — Хочу посмотреть на твой Питер, на твою новую жизнь. Назови адрес, я скоро буду!
— Скоро? — я хмурюсь, чувствуя, как сердце пропускает удар. — Погоди, ты уже в Питере?
Она хихикает, и я прямо вижу, как она закатывает глаза.
— Ну, скажем, я в поезде. Через пару часов буду. Так что готовь кофе и рассказы про своего загадочного хирурга!
Я смеюсь, но внутри всё замирает от шока и радости. Аня здесь. Или почти здесь. Моя Аня, которая знает все мои страхи, все мои тайны, и всё равно любит меня. Я называю ей адрес, и она обещает быть скоро, бросая трубку с привычным: "Не скучай, мышонок!" Я сижу, глядя на телефон, и чувствую, как слёзы наворачиваются на глаза — не от грусти, а от того, что я не одна. Даже здесь, в этом холодном городе, у меня есть люди. Аня, которая едет ко мне, Артём, который пишет мне из Южного Судана, и я сама — та, которая учится быть сильнее, чем вчера.
Я встаю, чтобы поставить чайник, и замечаю новое сообщение от Артёма. Ещё одна фотография: он с девочкой лет десяти, её рука в гипсе, но она улыбается, держа в здоровой руке мандарин. Подпись: "Она сказала, что хочет стать врачом, как я.". Улыбаюсь и отвечаю: "Скажи ей, что она сделает это лучше, чем ты. И возвращайся скорее, Волков".