Она фыркает, закатывая глаза, но её улыбка становится шире, и я вижу, как она пытается скрыть смущение.
— Ну, знаешь, — говорит она, наклоняясь ещё ближе, так, что я чувствую тепло её дыхания, несмотря на холод подвала. — Если ты думаешь, что я соглашусь на твои дурацкие условия, то ты явно переоцениваешь своё обаяние, солдат. Сначала выберись отсюда живым, а потом уже мечтай о своих... подвигах.
— Ох, Лена, — шепчу я, и мой голос хрипит, но я стараюсь, чтобы он звучал игриво. — Ты... недооцениваешь меня. Я... упрямый. И терпеливый. Дождусь... твоего согласия.
Она смеётся снова, но на этот раз тише, почти нежно, и её глаза смягчаются, хотя в них всё ещё пляшут искры вызова.
— Мечтай, Волков, — говорит она, и её голос становится ниже, почти заговорщическим. — Но если ты правда хочешь меня впечатлить, то держи глаза открытыми и не смей отключаться. Потому что я не собираюсь тут одна болтать с твоим бессознательным телом.
— Договорились, — хриплю я, и уголок моего рта дёргается в улыбке. — Но, обещай что подумаешь.
Она хмыкает, но её пальцы сжимают мои в ответ, и я чувствую, как её тепло, её упрямство, её жизнь держат меня здесь.
— Я подумаю.
Глава 20
Настоящее время. 28 ноября
Я стою у плиты, помешивая кофе в турке, пока его горьковатый аромат заполняет мою тесную кухню. За окном — всё тот же петербургский дождь, серый, как настроение этого города, но сегодня он меня не бесит. Аня едет ко мне. Моя Аня, моя подруга, с которой мы прошли через всё — от подростковых слёз по первому парню до ночных посиделок с вином, где мы клялись, что никогда не дадим мужикам сломать нас. Мысль о её приезде заставляет моё сердце колотиться, как будто я снова тинейджер, ждущий её у подъезда перед очередной глупой выходкой. Я проверяю телефон — пока тишина, но поезд должен вот-вот прибыть. Выключаю плиту, разливаю кофе по двум чашкам, ставлю их на стол рядом с пачкой шоколадного печенья, которое схватила утром в магазине. Хочу, чтобы всё было по-настоящему, как дома.
Стук в дверь — резкий, нетерпеливый — заставляет меня вздрогнуть, и я чуть не роняю ложку. Хромаю к двери, стараясь не напрягать ногу, хотя она уже почти не ноет. Распахиваю дверь, и вот она — Аня, во всей своей красе. Её рыжие волосы, как чёртов пожар, сияют даже в тусклом свете подъезда. Веснушки рассыпаны по её лицу, будто кто-то щедро плеснул золотой краской, но это только делает её ещё красивее. Её зелёные глаза, большие, дерзкие, искрятся от радости, а губы растянуты в той самой улыбке, которая всегда заставляла парней оборачиваться. Высокая, на полголовы выше меня, в узких джинсах и ярко-зелёной куртке, она выглядит, как будто сбежала с какого-то модного показа, но при этом остаётся той же Аней, которая в детстве тырила у меня конфеты и ржала, когда нас ловили. Её волосы чуть растрёпаны от ветра, щёки раскраснелись, и я не могу сдержать улыбку — она как глоток воздуха в этом сером городе.
— Ленка, мать твою! — орёт она, бросая сумку на пол с таким грохотом, будто там кирпичи, и кидается ко мне. Её объятия — как удавка, но я обнимаю её в ответ, и мы визжим, как две идиотки, прыгая на месте. Её волосы пахнут чем-то цветочным, с ноткой дождя, и я чувствую, как слёзы жгут глаза — не от грусти, а от того, что она здесь, реальная, живая.
— Анька, ты приехала, чёрт возьми! — кричу я, и голос срывается от радости. — Я думала, ты шутишь, что уже в поезде!
— А я тебе что, врать буду? — хохочет она, отскакивая, но всё ещё держа меня за руки. Её смех — как колокольчики, заполняет весь подъезд, и я вижу, как соседская дверь приоткрывается, но мне плевать. — Питер, трепещи, я здесь! Ну, показывай свою берлогу, звезда хренова!
Я смеюсь, тащу её в квартиру, захлопывая дверь. Она скидывает куртку, бросает её на стул, как будто уже сто раз тут была, и оглядывает мою убогую съёмную хату. Её взгляд скользит по облупившейся краске, по стопке книг на подоконнике, по ноутбуку, где открыт мой недописанный репортаж. Она поворачивается, упирает руки в бёдра, и её брови взлетают в той самой насмешливой манере, от которой я всегда хохочу.
— Ну, Лен, это что, твой дворец? — тянет она, прищуриваясь. — Я думала, ты уже в лофте на Невском, с панорамными окнами и барменом в углу!
— Иди ты, — фыркаю, толкая её к дивану. — Садись, пей кофе, пока горячий. Это Питер, тут сырость — это как мебель, привыкай.
Она хихикает, плюхается на диван, который скрипит под ней, и хватает чашку. Её длинные пальцы с ярко-оранжевым маникюром обхватывают чашку, и она делает глоток, закатывая глаза от кайфа.
— Боже, Лен, ты варишь кофе, как чертов бариста, — говорит она, открывая один глаз и глядя на меня с хитрецой. — Но это не то. — и ставит ее обратно, а после встает и достает из сумки две бутылки вина. — Бокалы найдутся?
Я улыбаюсь и киваю.
— А теперь колись. Всё. Как нога? Как ты? И, главное, что там с твоим хирургом? Без вранья, я же вижу, когда ты юлишь!
С Аней я всегда могу быть собой — без фильтров, без страха, что она осудит. Мы никогда не держали секретов, даже самых стыдных. Я делаю глоток вина, собираясь с духом, и начинаю.
— Нога почти зажила и после операции иду на поправку. Врачи говорят быстрее, чем они думали.
— Я до сих пор поверить не могу, что ты на это решилась — сказала она, взяв меня за руку — Ты такая молодец.
— Надеюсь что не зря.
Она фыркает и выпивает бокал залпом.
— Уверена будешь кончать как кролик. Дай себе время.
Я смеюсь, но щёки горят. Аня знает про мою проблему — про то, как моё тело "молчало", как я боялась, что никогда не почувствую того, что чувствуют другие женщины. Я рассказала ей об этом ещё в колледже, когда мы сидели на крыше её дома, пили дешёвое вино из бутылки и говорили о жизни. Я тогда призналась, что боюсь быть "бракованной", а она обняла меня и сказала, что я не сломана, а просто другая, и что всё будет окей. И теперь, когда я начинаю верить, что она была права, её реакция — как бальзам.
— Это ещё не всё, — говорю, опуская взгляд на бокал, потому что чувствую, как лицо пылает. — Операция была сложной, но Артём... он был там. Перед тем, как меня увезли в операционную, он сказал... — я запинаюсь, и голос становится тише, — сказал, что хочет почувствовать, как моя киска дрожит под его пальцами. Чёрт, Ань, он сказал это прямо перед тем, как меня вырубили наркозом!
Подруга замирает, её рот приоткрывается, а потом она взрывается хохотом, откидываясь на спинку дивана так, что её рыжие волосы разлетаются, как пламя. Она ржёт так, что слёзы текут по её щекам, и я не могу не хохотать в ответ, хотя чувствую себя полной идиоткой.
— Охренеть! — орёт она, вытирая глаза. — Да он псих, в хорошем смысле! Сказать такое перед операцией? Да он либо гений, либо безбашенный! И что ты? Что ответила?
Я отворачиваюсь, теребя край рукава, и бормочу:
— Ни чего. Я была в шоке, Ань! Он сказал это так... уверенно, как будто знает, что я смогу. И, знаешь, кажется я хочу.
Аня перестаёт смеяться, и её взгляд становится серьёзным, но тёплым. Она хватает мою руку и сжимает её так крепко, что я чувствую её тепло через кожу.
— Лен, — говорит она, и её голос твёрдый, но мягкий, как будто она хочет, чтобы я услышала каждое слово. — Ты заслуживаешь этого. Ты заслуживаешь чувствовать всё — страсть, оргазмы, любовь, чёрт возьми! И если этот Артём — тот, кто может тебе это дать, то я за него двумя руками. Но, знаешь, — тебе надо окрепнуть. А потом... — она ухмыляется, и её глаза загораются озорством, — потом ты ему покажешь, что такое Лена Морозова в деле. Дай ему жару, подруга!
Я снова смеюсь, чувствуя, как напряжение отпускает. С Аней всегда так — она может взять мой страх, разломать его на куски и превратить в шутку, но при этом дать понять, что она со мной на сто процентов. Я сжимаю её руку в ответ и продолжаю.
— Он сейчас в Южном Судане, — говорю, и голос становится тише, потому что внутри всё сжимается. — Врачи без границ. Пишет почти каждый день, присылает фотки. Там дети, жара, пыль... Он спасает людей, Ань, а я смотрю на эти фотки и горжусь им так, что аж больно. Но иногда мне страшно. Что, если он не вернётся? Или вернётся, а мы... не сойдёмся? Что, если я опять не почувствую ничего?