— За тебя, Лен, — говорит она, чокаясь со мной. — За то, что ты рвёшь всех, как тузик грелку. И за нас — за то, что мы вместе в этом мокром городе!
Я смеюсь, и мы пьём, но мои мысли всё ещё где-то там, в Южном Судане, с ним. Я хочу написать ему, но останавливаю себя — он ответит, когда сможет. Он всегда отвечает. Просто нужно подождать.
Отпиваю ещё глоток вина, чувствуя, как тепло разливается по груди, но мысли всё ещё цепляются за Артёма, за его молчание. Аня, сидя напротив, болтает о чём-то — кажется, о том, как её босс в стартапе пытался уговорить её работать в выходные, а она ответила, что её выходные принадлежат только вину и мне. Я киваю, улыбаюсь, но моё внимание рассеянно, пока дверь ресторана не распахивается, впуская порыв холодного воздуха и высокую фигуру в тёмном пальто.
Максим Валерьевич. Я узнаю его сразу — мой гинеколог, у которого я наблюдалась последние месяцы, тот самый Макс, с его вечной мальчишеской ухмылкой и светлыми волосами, торчащими во все стороны, будто он только что выскочил из кабинета после долгого приёма. Он шагает, прижимая телефон к уху, его голос громкий, с лёгкой хрипотцой, перекрывает гул ресторана.
— Да, Сань, я тебе говорю, эта пациентка — просто анекдот! Приходит и требует, чтобы я ей УЗИ сделал, потому что "в интернете написано"! — он смеётся, коротко и заразительно, и я невольно улыбаюсь, хотя он меня ещё не заметил.
Аня замолкает на полуслове, её брови взлетают, и она наклоняется ко мне, шепча:
— Ты его знаешь?
Я шикаю на неё, но не успеваю ответить — Макс замечает меня. Его голубые глаза загораются, как у ребёнка, который нашёл конфету, и он резко обрывает разговор, бросая в трубку:
— Сань, всё, отбой, я занят! — и, не дожидаясь ответа, суёт телефон в карман пальто.
Он шагает к нашему столику, его походка лёгкая, почти танцующая. Его улыбка — широкая, чуть нахальная — растягивается ещё больше, когда он останавливается рядом и упирает руки в бёдра.
— Елена Морозова, звезда репортажей и моя любимая пациентка, которая больше не боится гинекологического кресла! — объявляет он, его голос громкий, как будто он выступает перед залом. — Что ж ты творишь, а? Я тут по Питеру гуляю, а ты, говорят, застройщиков в угол загоняешь, как котят!
Я закатываю глаза, но не могу сдержать смех. Макс всегда такой — как ураган с шутками, который врывается и сносит всё напряжение. Его лёгкость помогала мне пережить неловкие осмотры и бесконечные анализы, пока мы разбирались с моим лечением. И вот, пару недель назад он объявил, что мы закончили — операция и восстановление позади, я иду на поправку быстрее, чем он ожидал.
— Ни чего подобного, я делаю свою работу — отвечаю, стараясь звучать строго, но улыбка выдаёт. — И вообще, садись, не маячь над столом, а то официант подумает, что ты пристаешь к нам.
— Пристаю? — он хохочет, плюхаясь на свободный стул рядом с Аней, которая смотрит на него с любопытством, как на диковинного зверя. — Лен, не придумывай — Он поворачивается к Ане, протягивая руку с той же мальчишеской энергией. — Максим, гинеколог Лены и, судя по всему, новый герой её питерских приключений. А ты кто, рыжая королева?
Аня фыркает, но её глаза загораются, и она пожимает его руку, чуть дольше, чем нужно.
— Аня, подруга и, похоже, твоя новая головная боль, — отвечает она с той же дерзкой интонацией, и я уже знаю, что эти двое найдут общий язык за пять секунд. — И да, я не королева, я — императрица, так что давай без фамильярностей, доктор.
Макс хохочет, откидываясь на спинку стула так, что тот скрипит.
— Ох, Лен, где ты таких находишь? — он поворачивается ко мне, его глаза блестят. — Императрица, значит? Ну, ладно, ваше величество, держите корону покрепче, а то я могу её ненароком задеть.
Аня закатывает глаза, но её улыбка шире, чем обычно, и я вижу, как она уже готовит ответный выпад. Я вмешиваюсь, пока они не устроили здесь словесный пинг-понг.
— Макс, ты вообще как здесь оказался? — спрашиваю, отпивая вино, чтобы скрыть любопытство. — Ты же говорил, что до ночи в клинике будешь.
Он машет рукой, будто отмахивается от назойливой мухи.
— Да ладно, Лен, я же не железный. Приём закончился, решил проветриться. А тут ты — как знак судьбы! — он подмигивает, и я чувствую, как щёки слегка теплеют. — Серьёзно, я видел в новостях твое имя, кого ты кошмаришь в это раз?
Я фыркаю, но внутри всё ликует. Значит, слухи уже поползли — это хорошо, значит, Рябинин и правда нервничает.
— Не преувеличивай, — говорю я, но улыбка выдаёт. — Ни кого не кошмарю, работу работаю.
— Скромняга! — Макс хлопает по столу, и бокалы звякают. — Лен, ты как в репортажах, так и на осмотрах — раз, и всё, пациент без шансов! Кстати, как там твоё восстановление? Не балуешься — он поперхнулся — лишними нагрузками?
Я улыбаюсь, тронутая его заботой, хотя он, как всегда, прячет её за шутками.
— Всё по плану, доктор, — отвечаю я, подмигивая. — Хожу, пишу, ем пасту. Ничего лишнего.
— Вот и умница, — кивает он, но его взгляд становится чуть серьёзнее. — А то знаю я тебя, Морозова. Вечно лезешь туда, где жарко. Кстати, о жаре... — он наклоняется ближе, его голос становится тише, будто делится секретом. — Слышала, твой Артём в Южном Судане опять геройствует?
Дыхание перехватило, но я тут же взяла себя в руки.
— Нет. Неделю уже молчит, — говорю тихо, стараясь звучать небрежно, но голос выдаёт. — Последний раз писал, что зашил руку какому-то мальчишке. И фотку прислал с детьми. А потом — тишина.
Макс хмурится, но тут же возвращает свою ухмылку, как будто не хочет, чтобы я заметила его беспокойство.
— Операцию какую то там сделал, двое суток от стола не отходил, вытянули ребенка с того света.
— А ты от куда знаешь? Он связывался с тобой? — чувствую как ком подбирается к горлу и я сглатываю.
Лицо Макса меркнет и он смотрит на Аню будто ждет от нее помощи, но она лишь прищуривается.
— Не совсем — наконец говорит он — Мне Лизок звонила, рассказывала что у них там происходит, это медсестра из нашей клиники, тоже туда поехала с ним.
— Ну и что там происходит?
— Слушай, а давай я тебе историю расскажу, чтобы ты не грустила? Про то, как я однажды пациентке вместо «всё в порядке» сказал «поздравляю, вы чемпион по здоровью»! А она такая...
— Макс — цежу сквозь зубы — Что там происходит?
— Лен, — умоляюще произносит мое имя, будто прося не продолжать, но я лишь наклоняю голову на бок, требуя объяснений. — Ну... заболел он. Так был увлечен работой, что не уделил должного внимания своему здоровью. — он замолчал, но я всем своим видом заставила его продолжать.
Он закрыл глаза, а после открыл их, полных сожаления.
— Его привезли три дня назад.
Я замираю, чувствуя, как сердце пропускает удар. Макс смотрит на меня, его голубые глаза, обычно полные мальчишеской беспечности, теперь серьёзны, почти виноваты. Я сжимаю бокал так сильно, что пальцы белеют, и мой голос, когда я наконец заставляю себя говорить, звучит хрипло, почти чуждо.
— Куда привезли, Макс? — спрашиваю, наклоняясь ближе, будто это может вытрясти из него ответ. — Куда его привезли? Он в Южном Судане? Или... здесь?
Макс молчит. Его губы сжимаются в тонкую линию, он отводит взгляд, глядя куда-то в сторону, на хрустальную люстру, которая бросает блики на белую скатерть. Его молчание — как удар, острый и холодный, и я чувствую, как внутри всё сжимается, как будто кто-то выдернул из меня воздух.
— Макс, — повторяю я, и мой голос дрожит, несмотря на попытку звучать твёрже. — Говори. Где он? Что с ним?
Он вздыхает, проводит рукой по волосам, которые и без того торчат во все стороны, и наконец смотрит на меня. В его глазах — смесь сожаления и чего-то, что я не могу разобрать, может, страха за друга или неуверенности, как сказать мне правду.
— Лен, — начинает он тихо, и его голос, обычно лёгкий и насмешливый, теперь тяжёлый, как будто он несёт на плечах груз. — Я не знаю всех деталей. Лизок звонила, сказала, что Артём заболел. Сильно. Там, в Судане, условия... сам понимаешь, жара, инфекции, переутомление. Он, как всегда, гнал себя в хлам, спасал всех, кроме себя. — Макс делает паузу, его пальцы нервно теребят край скатерти. — Три дня назад его состояние ухудшилось. Они... они эвакуировали его. Но я не знаю, куда точно. Лизок сказала, что связь пропала, и она сама ждёт новостей.