— Артём. Саша — мой старший брат. Он помог мне перевезти тебя сюда, потому что у него своя клиника, и я знала, что здесь тебе окажут лучшую помощь.
Я смотрю на неё, и стыд накатывает, как волна. Я был готов обвинить её, готов был снова закрыться, как тогда, после Маши, когда предательство казалось единственной правдой. Но она не Маша. Она та, кто перевернула мир, чтобы найти меня, та, кто сидела у моей кровати, пока я был на грани.
— Прости, Лен. Я… дурак. Решил, что… — замолкаю, качая головой. — Неважно. Спасибо. За всё.
— Серьезно, ты бы видел свое лицо — на этот раз смеется она.
Макс хмыкает, вставая со стула и потягиваясь, как кот.
— Ну всё, голубки, — говорит он, подмигивая Ане. — Пойдём, императрица, найдём шампанское. Новый год всё-таки, а эти двое, похоже, разберутся без нас.
Аня ухмыляется, встаёт и театрально поправляет волосы.
— Только если ты не нальёшь мне опять свой ликёр, — бросает она, но её глаза смеются. — Лен держи его, если еще раз пропадет, я лично его найду что бы оторвать голову.
Они выходят, их голоса затихают в коридоре, и мы с Еленой остаёмся одни.
— Лен, — говорю тихо, — Я не пропаду. Не снова. Обещаю.
Она наклоняется ближе и её улыбка — как свет в этой палате.
— Держи слово, Волков. Потому что я найду тебя. Везде.
И я знаю, что она не шутит.
Глава 24
25 сентября 2021 года. Турция
Я лежу в больничной палате, где всё слишком белое, слишком стерильное, слишком чужое. Игла в вене тянет кожу, но я уже привыкла к этому дискомфорту. Моя нога, закованная в гипс, лежит на подушке, и я стараюсь не смотреть на неё, потому что каждый взгляд напоминает мне, как близко я была к тому, чтобы её потерять. Врачи сказали, что Артём спас мне ногу. Его разрез, его точность, его упрямство, когда он не дал мне встать и уйти тогда, в подвале, — всё это удержало меня в одном куске. А теперь он сам в реанимации, подключённый к аппаратам, и я не знаю, услышу ли его голос снова.
Рядом сидят Александр и Виктор. Александр — мой брат, высокий, с тёмными глазами, которые сейчас кажутся ещё темнее от усталости и беспокойства. Он сидит, скрестив руки, и смотрит на меня так, будто я вот-вот развалюсь. Виктор сидит на другом стуле, небрежно закинув ногу на ногу, и его взгляд, как всегда, режет, как лезвие. Я уже трижды просила их уйти, кричала даже, когда силы были, но они не слушают. Никто из них не слушает.
— Лен, ты должна ехать домой, — говорит Александр, его голос мягкий, но с той властной ноткой, которую он всегда включает, когда хочет, чтобы я подчинилась. — Ты про оперирована, тебе нужно восстановление. Здесь ты только себя угробишь.
— Я не уеду, — цежу я сквозь зубы, глядя в потолок, чтобы не видеть его лица. — Не уеду, пока не увижу, что он в порядке.
— Он в реанимации, Елена, — вмешивается Виктор, и его голос, как всегда, пропитан ядом. — Ты думаешь, твоё сидение у его кровати что-то изменит? Ты едва ходишь, точнее, не ходишь — тебя возят. Это не героизм, это глупость.
Я поворачиваю голову, и мой взгляд, наверное, мог бы испепелить его, если бы я умела. Виктор сидит, откинувшись на спинку стула, его волосы слегка растрёпаны, а рубашка, как всегда, расстёгнута на верхнюю пуговицу. Он выглядит так, будто приехал сюда прямо из офиса, чтобы лишний раз напомнить мне, кто он такой. Я ненавижу его за это. Ненавижу, что он здесь, что он вообще посмел приехать.
— А ты какого чёрта здесь? Это ты меня сюда отправил, помнишь? Хотел большой репортаж? Вот он, твой репортаж — я в гипсе, а Артём... — я замолкаю, потому что горло сжимается.
Виктор наклоняется ближе, его глаза сужаются, и я вижу в них ту же холодную насмешку, что была тогда, в его кабинете.
— Елена, не начинай, — говорит он, и его тон почти ласковый, но я знаю, что это ложь. — Я приехал, потому что ты моя сотрудница. И, да, я чувствую ответственность. Но ты не в том состоянии, чтобы играть в спасительницу. Поехали домой. Я дам тебе отпуск.
— Вот спасибо — я почти смеюсь, но смех выходит горьким. — Ты отправил меня сюда, чтобы наказать, за то что я посмела тебя бросить. Наказал? Доволен? Я не поеду никуда, пока не увижу Артёма. Пока не буду знать, что он в порядке.
Александр вздыхает, проводит рукой по лицу. Он выглядит старше, чем обычно, — тёмные круги под глазами, щетина, которой он обычно не допускает. Он организовал мой перевод в эту больницу, одну из лучших в Турции, хотя, как сказал врач, нас бы и так сюда привезли — спасатели знали, куда везти пострадавших из Кахраманмараша. Но Александр не был бы собой, если бы не вмешался, не проконтролировал, не убедился, что всё под его контролем.
— Лен, послушай, — говорит он, и его голос становится мягче, почти умоляющим. — Я знаю, что он тебе важен. Я вижу, как ты к нему ходишь каждый день. Но ты сама едва держишься. Нога, операция, стресс — тебе нужно время. Ты не поможешь ему, если сама свалишься.
Я качаю головой, чувствуя, как слёзы жгут глаза. Я не могу. Не перед ними. Не перед Виктором, который смотрит на меня, как на сломанную игрушку, и не перед Александром, который, несмотря на всю свою заботу, никогда не поймёт, что значит сидеть в том подвале, держа руку человека, который, может быть, умирает ради тебя.
— Он спас меня Саш, — говорю я тихо, и мой голос дрожит, несмотря на все усилия. — Если бы не он, я бы... А теперь он там, подключённый к этим чёртовым трубкам, и я не могу просто уехать. Не могу.
Александр открывает рот, чтобы что-то сказать, но замолкает, потому что знает — спорить бесполезно. Виктор, однако, не молчит. Он наклоняется ещё ближе, и его голос становится тише, но от этого только острее.
— Елена, ты репортер, а не медсестра. Ты сделала свою работу. Теперь дай врачам делать их дело. Этот твой Артём — кто бы он там ни был, сам выбрал свой путь. Не делай из этого трагедию.
Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Хочу закричать, ударить его, но сил нет. Вместо этого я отворачиваюсь к окну, где солнце всё ещё слепит, и шепчу:
— Уйди. Просто уйди.
Он не двигается, и я чувствую его взгляд на своей спине, но потом слышу скрип стула — он встаёт. Александр тоже поднимается, его рука ложится мне на плечо.
— Лен, я еще приду, — говорит он тихо. — Но подумай. Пожалуйста.
Я не отвечаю. Дверь за ними закрывается, и я остаюсь одна. Наконец-то.
Я закрываю глаза, и передо мной — его лицо. Артём. Его серые глаза, его слабая улыбка, его голос.
Я должна увидеть его.
Должна быть рядом, как был рядом он.
Каждый день я езжу к нему. Медсестра, молодая девушка с усталыми глазами, везёт меня по коридорам, пахнущим антисептиком и чем-то металлическим. Я сижу, сжимая подлокотники, и смотрю на двери реанимации, за которыми он лежит. Они не пускают меня внутрь — говорят, что его состояние тяжёлое, что он всё ещё не пришёл в себя. Но я сижу у стеклянной стены, смотрю на тени за ней и говорю. Говорю, будто он может меня услышать.
— Знаешь, мой первый поцелуй был в шестнадцать, с мальчиком из соседнего двора. Его звали Дима, он был такой неуклюжий, и я потом неделю избегала его, потому что не знала, как себя вести.
Я рассказываю Артёму всё — о своей работе, о том, как я боялась, что не справлюсь, о том, как ненавидела себя за слабость. Я не знаю, слышит ли он, но я должна говорить. Должна верить, что он там, что он борется.
Прошла неделя с тех пор, как нас вытащили из-под завалов. Я просыпаюсь утром, и моё сердце сжимается от предчувствия. Сегодня я снова поеду к нему. Медсестра, уже знакомая, с тёмными волосами и усталой улыбкой, везёт меня по коридору. Я сжимаю подлокотники каталки, готовясь увидеть стеклянную стену, за которой он лежит. Но когда мы подъезжаем, я замираю. Его кровать пуста. Трубки, мониторы, всё отключено. Пустота бьёт, как пощёчина, и я чувствую, как кровь отливает от лица.
— Где он? — шепчу я, и мой голос дрожит. Медсестра останавливает каталку, её лицо становится растерянным.
— Я... я уточню, — говорит она, но её тон не внушает надежды. Она отходит к стойке, где другая медсестра, постарше, листает бумаги. Я слышу их приглушённый разговор, но не могу разобрать слов. Моя грудь сжимается, я не могу дышать. Где он? Он не мог... нет, он не мог умереть.