Медсестра возвращается, её лицо напряжённое.
— Его забрали вчера вечером, — говорит она тихо, избегая моего взгляда. — Я не знаю подробностей. Сказали, какой-то генерал приехал, военный. Они увезли его. Больше ничего не сообщили.
— Генерал? — мой голос срывается, и я наклоняюсь вперёд, будто могу вытрясти из неё ответы. — Какой генерал? Куда его увезли? Он жив? Скажите, он жив?
Она качает головой, её глаза полны сочувствия, но это сочувствие только сильнее меня душит.
— Я не знаю, — повторяет она. — Мне сказали только, что за ним приехали. Он был в тяжёлом состоянии, но... жив. Это всё, что я знаю.
Жив. Он жив. Но где? Почему его увезли? Мой разум мечется, как загнанный зверь. Я представляю Артёма, его бледное лицо, его закрытые глаза, и какого-то человека в форме, который забирает его, как будто он не человек, а груз. Генерал? Какой генерал? Что происходит?
— Отвезите меня к главврачу, — говорю и мой голос звучит твёрже, чем я чувствую. — Сейчас же.
Медсестра колеблется, но, увидев моё лицо, кивает. Она везёт меня по коридору, к кабинету с табличкой на турецком и английском. Я стучу в дверь, не дожидаясь, пока она откроет.
Главврач, пожилой мужчина с седыми висками, поднимает взгляд от бумаг. Его лицо усталое, но спокойное.
— Мне нужно знать, куда увезли Артёма Волкова, — говорю я без предисловий, — Он был в реанимации. Его забрали вчера. Кто? Куда?
Врач смотрит на меня, его глаза сужаются, но он не кажется удивлённым. Он откладывает ручку и говорит с лёгким акцентом:
— Мисс Морозова, я понимаю ваше беспокойство. Но я не могу разглашать информацию. Его забрали по приказу военного представителя. Это всё, что я могу сказать.
— Военного представителя? — я почти кричу, и медсестра кладёт руку мне на плечо, но я сбрасываю её. — Почему его забрали? Куда? Он жив?
Врач вздыхает, его взгляд становится тяжелее.
— Он был жив, когда его забирали, — говорит он медленно, будто каждое слово даётся ему с трудом. — Но я не знаю, куда его увезли. Это не в моей юрисдикции. Приказ пришёл сверху, и я не могу его оспаривать.
— Сверху? Кто сверху? Какой генерал? Назовите имя!
— Я не знаю имени, — отвечает он, и его тон становится резче. — Это всё, мисс Морозова. Пожалуйста, возвращайтесь в палату. Вам нужно отдыхать.
Я открываю рот, чтобы закричать, но медсестра уже разворачивает каталку.
— Найдите его, — шепчу я, когда медсестра везёт меня обратно. — Пожалуйста, найдите его.
Она не отвечает, но её рука ложится на моё плечо, мягко, успокаивающе. Я закрываю глаза, и передо мной — его лицо, его слабая улыбка, его слова: «Я в порядке, Лен». Я цепляюсь за них, как за спасательный круг, но страх, холодный и липкий, заползает под кожу. Куда его увезли? И почему я снова его теряю?
Глава 25
Ноябрь 2021 года. Санкт-Петербург
Я открываю глаза, и свет бьёт, как молния. Голова тяжёлая, будто кто-то налил в неё свинец, а тело кажется чужим, словно я в нём гость. Запах антисептика режет ноздри, но он какой-то мягче, чем в той больнице в Кахраманмараше, где всё пропахло пылью и кровью. Тишина вокруг давит, нарушаемая только слабым писком монитора рядом с кроватью. Я моргаю, пытаясь понять, где я. Потолок высокий, белый, с лепниной, как в каком-то дворце. Стены покрыты светло-серыми панелями, а кровать — широкая, с мягким матрасом и хрустящими простынями, совсем не похожа на больничную койку. Это не обычная палата. Это что-то вроде VIP-люкса, как их называют — палата повышенного комфорта, для тех, у кого денег больше, чем у половины города. Шторы из плотного бархата закрывают огромное окно, но сквозь щель пробивается холодный свет, серый, как небо над Невой. На тумбочке — ваза с цветами, белыми, пахучими, и графин с водой, а не пластиковая бутылка, как везде. Даже капельница, торчащая из моей руки, выглядит дороже, чем всё, что я видел в турецкой больнице.
Я пытаюсь пошевелиться, но мышцы ноют, как после марафона, а грудь сдавливает, будто кто-то сидит на ней. Что со мной? Последнее, что я помню, — подвал, Лена, её голос, её рука, сжимающая мою. Её глаза, зелёные, как лес, полные страха и упрямства. А потом — темнота. Сколько я был без сознания? Дни? Недели? Я пытаюсь вдохнуть глубже, но лёгкие протестуют, и я морщусь от боли.
Рядом раздаётся шорох. Медсестра, молодая, с короткими светлыми волосами, вскидывает голову от планшета, который она листала, сидя в кресле у стены. Её глаза расширяются, и она вскакивает, чуть не опрокинув стул.
— Вы очнулись! — её голос дрожит от удивления. — Я… я сейчас врача позову!
Она выбегает из палаты, хлопнув дверью, и я остаюсь один. Пульс в висках стучит, как барабан, а мысли путаются. Где я? Где Лена? Я пытаюсь сесть, но игла в вене тянет, и я шиплю от боли. Чёрт, я же хирург, я знаю, что нельзя так дёргаться, но мне нужно знать. Нужно понять, что с ней, с нами.
Дверь открывается снова, и входит врач — мужчина лет пятидесяти, с сединой на висках и усталым, но спокойным взглядом. За ним — та же медсестра, теперь с подносом, на котором звякают инструменты. Врач подходит к кровати, его глаза скользят по монитору, потом по мне.
— Артём Сергеевич, — говорит он, и его голос ровный, профессиональный. — Рад видеть вас в сознании. Меня зовут Игорь Павлович, я ваш лечащий врач. Вы в больнице имени Пирогова, Санкт-Петербург. Палата повышенного комфорта, как видите, — он слегка улыбается, но я не в настроении для шуток.
— Что со мной? — хриплю я, и мой голос звучит, как наждачка. — Сколько я был… без сознания?
Врач садится на стул, который только что освободила медсестра, и листает планшет.
— Вы были в коме почти семь недель, — говорит он, и его слова бьют, как молот. Семь недель. — У вас была тяжёлая травма бедра, массивная кровопотеря. В Турции вас стабилизировали, но инфекция дала осложнения. Вас эвакуировали сюда, в Питер, по настоянию… — он делает паузу, будто подбирает слова, — некоего военного представителя. Вы были в критическом состоянии, но мы вас вытащили. Лихорадка отступила, но вам предстоит долгая реабилитация.
Я киваю, пытаясь осмыслить, но в голове только один вопрос. Только одно имя.
— Девушка, — говорю я, и мой голос дрожит, несмотря на попытку звучать твёрдо. — Елена. Она была со мной. В подвале. Где она?
Врач хмурится, его взгляд становится растерянным. Он переглядывается с медсестрой, которая пожимает плечами.
— Простите, Артём Сергеевич, — говорит он, — но я не знаю о никакой девушке. Вас доставили одного. В документах нет упоминаний о ком-либо ещё.
Моё сердце сжимается, как будто кто-то сдавил его кулаком. Один? Это невозможно. Я помню её голос, её руку, её слова: «Держись, Артём». Она была там. Она не могла просто исчезнуть.
— Елена, фамилии не помню, она репортер — настаиваю я, и мой голос становится громче, хотя горло болит. — Она была ранена. Она не могла просто уйти!
Врач качает головой, его лицо остаётся спокойным, но я вижу в его глазах сочувствие, которое только сильнее меня бесит.
— Я уточню, — говорит он, делая пометку в планшете. — Но, честно говоря, у нас нет информации. Возможно, она была в другой больнице. В Кахраманмараше было много пострадавших.
Я хочу кричать, но сил нет. Вместо этого я откидываюсь на подушку, закрывая глаза. Она жива. Она должна быть жива. Но где? Почему её нет? Я пытаюсь вспомнить что-то ещё, но память — как разбитое стекло, осколки режут, но не складываются в картинку.
Следующий час проходит в тумане. Медсестра проверяет мои показатели, врач светит мне в глаза, задаёт вопросы, проверяет рефлексы. Я отвечаю механически, но мои мысли где-то там, в подвале, с ней. Они берут кровь, делают какие-то уколы, говорят о физиотерапии, о том, что мне нужно время. Я киваю, но не слушаю. Мне плевать на физиотерапию. Мне нужно знать, где Лена.