— Завидуешь, Морозова? — подмигивает он. — Не переживай, я всё ещё пью растворимый кофе, как простой смертный.
Лифт звякает, и мы заходим внутрь. Он нажимает на кнопку десятого этажа, и я не могу удержаться от вопроса:
— Откуда у тебя деньги на это всё? Ты же не в частной клинике работаешь, а в государственной больнице. Или ты там взятки скальпелями берёшь?
Он качает головой, но его улыбка становится чуть тише, как будто я задела что-то личное.
— Дядя Игорь, — говорит он коротко, и я чувствую, как его пальцы на моём плече слегка напрягаются. — Он… скажем так, помог. После смерти отца. Это всё, что я скажу.
Я киваю, понимая, что лучше не давить. Ясно, что тут какая-то семейная история, и я не собираюсь лезть в неё. Пока.
Двери лифта открываются, и мы выходим в коридор с мягким ковром и светильниками, которые, клянусь, стоят больше, чем моя месячная зарплата. Артём достаёт ключи, открывает дверь квартиры, и я вхожу следом за ним, всё ещё поддерживая его. И вот тут моё сердце делает кульбит.
Квартира огромная. Нет, не так — ОГРОМНАЯ. Высокие потолки, панорамные окна от пола до потолка, через которые открывается вид на заснеженный Петербург — река, мосты, огни города, как на открытке. Полы из тёмного дерева, стены светлые, с парой современных картин, которые выглядят так, будто их выбирал кто-то с очень дорогим вкусом. Гостиная плавно перетекает в кухню с мраморной столешницей и барной стойкой, а диван — кожаный, серый, такой мягкий на вид, что я уже хочу упасть на него и не вставать. Всё выглядит минималистично, но чертовски стильно — ни одной лишней детали, но каждая вещь кричит: «Я стою целое состояние». На полке у окна — пара книг по хирургии, рядом — стеклянная статуэтка в форме сердца, явно какой-то медицинский трофей. И запах — лёгкий, свежий, с ноткой цитруса, как будто тут убирают каждый день.
Я замираю, всё ещё держа Артёма под руку, и не могу сдержать возглас:
— Волков, это что, правда твоя квартира? Я думала, ты живёшь в какой-нибудь берлоге с матрасом на полу и пирамидой из коробок от пиццы!
Он смеётся, коротко, но тут же замолкает, закрывая глаза. Я хмурюсь, но он отмахивается.
— Осторожнее, герой, — говорю, помогая ему дойти до дивана. — Если ты сейчас вырубишься, я не буду вызывать скорую. Сам будешь себе жаропонижающее колоть.
Он опускается на диван, откидываясь на спинку, и смотрит на меня с той своей фирменной ухмылкой.
— Не переживай, мышонок я крепкий, — говорит он, но его голос всё ещё слабый, как будто лихорадка выжала из него всё, кроме его упрямства. — И да, это моя квартира. Не впечатляет?
— Не впечатляет? — я ставлю руки в боки, оглядывая гостиную. — Артём, я сейчас пойду проверю, нет ли у тебя в ванной золотого унитаза! Это не квартира, это… музей какой-то! Как ты вообще здесь живёшь? Не боишься чашку уронить и разорить себя?
Он хмыкает, но его глаза блестят, как будто ему нравится мой восторг.
— Привыкаешь, — говорит он, пожимая плечами. — Хотя, если честно, я тут почти не бываю. Работа, знаешь ли. Иногда сплю в ординаторской, чтобы не тратить время на дорогу.
Я закатываю глаза, но внутри что-то сжимается. Он живёт в этой роскоши, но, похоже, она ему почти не нужна. Типичный Артём — весь в своей работе, в своих пациентах, в своём вечном беге от чего-то. Или к чему-то.
— Ну, теперь будешь бывать, — говорю я, подходя к кухне и открывая холодильник. Пусто, конечно, кроме бутылки воды и какого-то йогурта с истёкшим сроком годности. — Господи, Волков, ты серьёзно? У тебя кухня, как из журнала, а в холодильнике мышь повесилась!
— Я же сказал, не бываю дома, — он ухмыляется, но я вижу, как он устало трёт виски. — Закажи что-нибудь, охотница. Я плачу.
Я фыркаю, доставая телефон.
— О, ты теперь мой спонсор? — подмигиваю, открывая приложение доставки. — Тогда я закажу суши, пиццу и, может, ещё торт. Раз ты такой богач.
— Только не торт, — он поднимает руку, как будто сдаётся. — Я от сахара отвык. Лучше пиццу. С анчоусами.
— Анчоусы? — я кривлюсь, глядя на него. — Ты точно врач, а не маньяк? Кто вообще ест пиццу с анчоусами?
— Я, — говорит он с такой серьёзностью, что я не могу сдержать смех. — И не спорь. Ты у меня в гостях, так что терпи.
Я качаю голову, но заказываю пиццу — с анчоусами для него и нормальную, с сыром, для себя. Пока ждём доставку, я сажусь на диван рядом с ним, стараясь не задеть его. Он выглядит измотанным, но его серые глаза всё ещё горят, как будто лихорадка не смогла их потушить. Я замечаю, как он смотрит на меня — не холодно, как в больнице, а с чем-то тёплым, почти уязвимым.
— Спасибо, Лен, — говорит он тихо, и в его голосе нет насмешки, только искренность. — За всё. За то, что нашла меня. За то, что привезла сюда.
Я чувствую, как щёки начинают гореть, и отворачиваюсь, делая вид, что изучаю его статуэтку на полке.
— Да ладно, Волков, — бормочу я, стараясь звучать небрежно. — Просто я не хотела, чтобы ты опять свалился в какую-нибудь дыру. Кто тогда будет спасать мир?
Он улыбается, но не отвечает. Мы сидим в тишине, и я слышу, как снег стучит по окнам, как гудит город за стеклом. Его квартира — как другой мир, слишком идеальный, слишком чужой для меня, но он здесь, рядом, и это важнее. Я украдкой смотрю на него, на его усталое лицо, на его серые глаза, которые, кажется, видят меня насквозь. И я знаю, что, несмотря на все его шуточки и мою болтовню, мы оба чувствуем это — то, что началось в том подвале, и что, чёрт возьми, ещё не закончилось.
— Лен, — говорит он вдруг, и его голос тише, почти шёпот. — Ты останешься? Ну, хотя бы на сегодня?
Я замираю, глядя на него. Его глаза серьёзные, без тени насмешки, и я чувствую, как моё сердце делает лишний удар.
— Только если ты не заставишь меня есть анчоусы, — отвечаю, и моя улыбка дрожит, но я не отвожу взгляд.
Он смеётся, тихо, хрипло, и я знаю, что останусь. Не только на сегодня.
Глава 27
Настоящее время. 4 января, Санкт-Петербург
Я лежу в темноте, и подвал снова хватает меня за горло, как чёртова удавка. Пыль забивает лёгкие, в воздухе вонь сырости и крови, а её фонарик дрожит, едва выхватывая её лицо из мрака. Елена сидит рядом, бледная, но её зелёные глаза горят, как будто она готова драться с самой смертью. Её пальцы сжимают мою руку, холодные, но цепкие, будто она боится, что я сдохну прямо здесь. Я хочу сказать ей, что не сдамся, но горло как наждачкой прошлись, и я только хриплю:
— Ну а друзья у тебя есть, Лен?
Она слабо улыбается, и эта улыбка бьёт прямо в грудь, как выстрел.
— Есть, — говорит она, заправляя волосы за ухо. — Аня. Моя лучшая подруга. Она зовёт меня Мышонок.
— Мышонок? — переспрашиваю, глядя на её острые скулы, на этот её упрямый взгляд, который пробивает насквозь. — Почему Мышонок?
Она отворачивается, будто стесняется, и её глаза блестят в полумраке. Я жду, что она расскажет какую-нибудь историю, но вместо этого я чувствую, как внутри всё сжимается. Не от боли, а от того, как она смотрит — будто я для неё весь мир. Её уязвимость, её тепло, её голос — всё это вгрызается в меня, как осколок. Я хочу схватить её, прижать к себе, но руки тяжёлые, как бетон. Вместо этого я ухмыляюсь, чтобы скрыть, как она меня разносит.
— Мышонок, значит? — поддразниваю я, и голос хрипит. — Что, сыр воруешь по углам? Или просто мелкая и шустрая?
Она фыркает, закатывая глаза, но её губы дрожат, сдерживая улыбку. Я хочу продолжать, дразнить её, чтобы видеть этот огонь в её глазах, но она вдруг встаёт. Её силуэт темнеет, и она идёт к выходу, туда, где груда обломков, как стена.
— Лен! — ору я, и голос срывается. — Не уходи! Останься со мной!
Она оборачивается, её глаза блестят, но она молчит. И тут потолок рушится. Бетон трещит, пыль душит, и всё проваливается в чёрную дыру.