Поднимаюсь по лестнице в его офис — здание Минобороны, пропуск, охрана, всё как в тумане. В коридоре перед его дверью сидят люди: мужчина, женщина и подросток. Они рыдают. Мужчина — седой, сгорбленный, женщина — в платке, лицо опухшее от слёз, девчонка лет тринадцати прижимается к ней, всхлипывая. Я замер на секунду. Кто они? Почему здесь? Но времени нет. Я рву дверь, почти пинаю её ногой, вваливаюсь внутрь и сразу бросаюсь на дядю.
— Где она? — рычу я, хватая его за ворот рубашки. Он сидит за столом, в форме, с какими-то бумагами, и даже не дёргается. Только смотрит на меня спокойно, как на ребёнка.
Он молчит.
— Сука, где она? Я клянусь, я тебя убью! — ору я, прижимая его к спинке кресла. В глазах красная пелена, руки трясутся.
— Артём, тише, успокойся, — цедит он сквозь зубы, не сопротивляясь, но в голосе сталь.
— Где. Она.
Дядя отталкивает меня — резко, но не грубо, — встаёт, смотрит на дверь, а после спокойно идёт и закрывает её. Щелчок замка отдаётся в голове, как выстрел.
— Я не знаю, где она.
— Не ври, сука, не ври!
— Полегче на поворотах, сынок.
— Если ты её хоть пальцем тронешь, я клянусь...
Дядя тяжело вздыхает, подходит ближе, но не агрессивно. В его глазах что-то мелькает — жалость? Сожаление? Это бесит ещё больше.
— Артём, в коридоре сидят её мать, отец и сестра. Им... им и так тяжело.
Я оборачиваюсь на закрытую дверь, как будто могу увидеть сквозь неё. Те люди... Её семья? Мама, папа, Катя? Сердце сжимается. Они здесь. Рыдают. Почему?
— Они знают?
Дядя подходит к своему столу, открывает ноутбук. Пальцы стучат по клавишам, медленно, как будто он тянет время.
— Ты сегодня вернулся?
— Да, — прорычал я, подходя ближе, готовый снова схватить его.
— Артём, послушай. Я сейчас тебе кое-что покажу, но поверь мне, я ей ничего не делал. То, что ты увидишь, я к этому не имею никакого отношения. — Он говорит обрывисто, будто подбирает слова, взгляд избегает моего.
— Что там?
Дядя поворачивает ноутбук ко мне. Экран загорается новостным сайтом. Заголовок бьёт в глаза: "Убита российская журналистка Елена Морозова в зоне специальной военной операции. Она была отправлена редакцией 'Городского вестника' для подготовки репортажа о гуманитарной помощи и работе волонтёров на передовой". Дальше текст: детали, дата — три дня назад. И фото. Чёртово фото.
Лицо и кровь заблюрены, но... Одежда. Та же куртка, в которой она уехала, с потрёпанным карманом, где я прятал трекер. И подвеска. Та, что я сделал на заказ специально для неё. Серебряное сердце, разбитое на обломки, но склеенное золотыми прожилками — символ нашей любви, собранной из руин того землетрясения в Кахраманмараше. "Под обломками мы нашли друг друга", — сказал я, когда дарил её. Она всегда носила её под одеждой, близко к сердцу. На фото она видна — выбилась из-под воротника, блестит в вспышке камеры. Я узнал бы её из тысячи.
Мир остановился. В груди — пустота, как будто кто-то вырвал сердце. Я не дышу. Не моргаю. Только смотрю на экран, и всё внутри разрывается. Это не она. Не может быть. Но подвеска... Одежда... Кровь. Заблюренная, но слишком много. Слишком реальная.
Шок накрыл волной — холодной, парализующей. Потом отрицание: "Нет, это фейк. Подстава. Она жива". Я схватился за стол, чтобы не упасть, ноги подкосились. Ярость вспыхнула снова, но теперь смешанная с болью — острой, как нож в грудь. Я представил её там, одну, в той зоне, с этими ублюдками. Как она боролась? Кричала? Думала обо мне? Слёзы жгли глаза, но я не дал им вырваться. Только рык:
— Это не она. Скажи, что это не она!
— Я не мог до тебя дозвониться. Ждал, пока сам приедешь, знал, что придёшь ко мне, но, Артём… Я этого не делал.
— Это не она, — мотаю головой, хватаюсь за волосы. — Не она.
— Лицо было изуродовано до неузнаваемости, поэтому её родители здесь. — Он запнулся, и я перестал дышать. — Тест ДНК подтвердил… Это Елена. И ещё… думаю, ты должен знать, родители её наверняка тебе скажут.
— Что?
— Она была беременна.
Глава 36
Настоящее время. 10 июля
Богучар (родина Елены)
Я стою у края могилы, ветер хлещет по лицу, но я не чувствую холода. Дождь моросит, как слёзы этого долбаного городка, но мои глаза сухие. Родители Лены настояли на похоронах. Отец молчал, только кивнул, сжимая кулаки. Они забрали тело из морга, не спросив меня. А кто я такой? В юридическом плане — никто. Не муж, не родственник. Просто парень, который спал с ней, ругался, мирился и снова всё повторял. Просто идиот, который думал, что это навсегда.
Гроб опускают в яму. Медленно, скрипят верёвки, земля осыпается комьями. Внутри — тело. То, что они называют Леной. Я смотрю на это, и внутри — пустота. Ни слёз, ни ярости, ни боли. Ничего. Как будто выключили выключатель. Люди вокруг плачут: Аня всхлипывает, уткнувшись в плечо Макса, он сам белый, как мел, глаза красные. Родители Лены стоят ближе всех, мать опирается на отца, её плечи трясутся. Журналисты толпятся поодаль, бывшие коллеги, с камерами, но без вспышек — уважение к мёртвым. А я стою в стороне, руки в карманах, и думаю: это не она. Не может быть.
Тот момент, когда я увидел видео... Боже, мой мир рухнул, но после слов о беременности...
Беременна? Я тогда рассмеялся. Громко, истерично, как сумасшедший. Дядя смотрел на меня, как на придурка, потом, молча ушёл. А вечером напился. Сильно, очень сильно. Сидел в баре, заливал в себя виски, пока бармен не выгнал.
Потому что нужно было. Иначе бы сошёл с ума. Иначе бы поверил, что это правда. Что Лена мертва. И беременна.
Но теперь я уверен: это была не она. Кто угодно, но не она.
Дядя показал мне документы из морга — отчёт патологоанатома, фото тела, анализы. Там всё: пулевое ранение в голову, опознание по ДНК (якобы совпадение 99,9%), и да — беременность, три недели. Но ни слова о спирали. Её просто не было. А я знаю: три месяца назад она была у Макса. Он сам поставил ей внутриматочную спираль. Никто, кроме меня, Лены и Макса, об этом не знал. Это было нашим с ней совместным решением. Ни я, ни она к детям готовы не были. Тем более наши отношения... они всегда были как на американских горках. То ругались до хрипоты, то трахались, как в последний раз. И нас обоих пока это устраивало.
А в отчёте — ничего. Как будто спирали никогда не было. Кто-то подменил тело. Лена жива. Может, в плену. Может, ранена. Но жива. Я чувствую это. Внутри, в той части, которая всегда знала, когда она в беде.
Гроб опустился. Священник бормочет молитву, люди кидают цветы. Аня подходит ко мне, обнимает, шепчет.
— Держись, Тём.
Я киваю, но не обнимаю в ответ.
Макс смотрит на меня странно, как будто знает, что я думаю. Он знает про спираль. Я рассказал ему вчера, в его кабинете.
— Ты уверен? — спросил он.
— На сто процентов.
Он кивнул.
— Тогда ищем. Тихо. Я помогу. Есть парочка знакомых.
Похороны заканчиваются. Люди расходятся. Родители Лены подходят, мать плачет.
— Артём, приходи к нам. Она бы хотела...
Я киваю, но не обещаю. Я не могу. Не теперь.
Я ухожу последним. Смотрю на могилу, на свежий холмик. Это не она. Не моя Лена. Я вернусь и найду её. Перерою весь мир. Потому что без неё... без неё ничего нет. Только пустота.
Сажусь в машину, завожу мотор. Пора начинать.
Глава 37
4 июля. Где-то...
Я открываю глаза, и мир плывет, как в тумане. Голова раскалывается, будто внутри молот бьет по вискам, а во рту — вкус металла и горечи.
Где я?
Пытаюсь сесть, но тело не слушается — мышцы ватные, руки дрожат. Оглядываюсь: деревянные стены, потемневшие от времени, с трещинами, через которые сочится слабый свет. Комната маленькая, как клетка. Кровать — жесткая, с тонким матрасом, простыня скомкана подо мной. В углу — столик с лампой и стул. Ни окон, ни дверей... нет, дверь есть, в противоположной стене, тяжелая, с железной ручкой.