— С дедом и его внуком.
Она выбежала за ворота, крикнула, но Кати уже свернула на улицу Яноша Араня.
Вечером Мари о визите сестры Кати рассказала Дюрке Пинтеру, а также о своем последнем разговоре с Маликой. Для баронессы сто хольдов — все равно что ничего, а для Кати ее шесть хольдов — целое богатство; одной ста хольдов не хватает, чтобы одеться, а другая, имея шесть хольдов, может даже подарки привозить. Заметив, с каким вниманием слушает ее парень, она продолжала с еще большим жаром:
— Ей вместо прежних тысячи двухсот хольдов оставили сто, так она считает, что ее по миру пустили. У Кати же ничего не было, а стало шесть хольдов, но таких, как Кати, гораздо больше, верно ведь? Янош Пилиши был батраком, а теперь трудится на своей земле. Если посчитать, то земли одного такого барона, имевшего тысячу двести хольдов, если давать, скажем, по четыре хольда, хватит на… на…
— Триста человек… триста семей будут иметь свою землю, — подсказал ей парень.
— Нет, меньше, потому что пахотной было девятьсот хольдов. Как бы истошно ни вопила баронесса, мне не жаль ее, она все способна оболгать и извратить. В любом хорошем начинании она видит только одно плохое. Уверяет, что нечего ждать никаких улучшений, а сама тем не менее ездит на трамвае, зажигает по вечерам электричество и все же наотрез отказывается расчищать развалины. Вот и мы здесь шьем, работаем, верно? В газетах ежедневно читаем, то один завод пустили, то другой, сооружается мост, сплошь объявления: срочно требуются служащие, рабочие, продавцы, официанты, открылись кинотеатры и театры тоже, так почему же она говорит…
— Потому что глупа как пробка. Эх, до чего же я ненавижу эту вертихвостку!
Пинтер-младший и в самом деле ненавидел Малику, а вернее, все то, что олицетворяла собой баронесса Вайтаи. Его раздражало и злило каждое ее слово, произнесенное мяукающим, холодно-безразличным голосом, ему была чужда и враждебна не только сама Малика, но и весь образ ее жизни.
Но было еще одно обстоятельство, которое порой так ожесточало его, что он готов был наброситься на баронессу, бить и душить ее.
Эта женщина вторглась в его внутренний мир, совсем не желая того, он беспрестанно думал о ней. Ни с того ни с сего ему вдруг казалось, что он слышит ее мяукающий голос, и его наполняла буйная, безудержная радость. Глаза у Малики, хоть и голубые, но пустые, рот — жирно нарисованная красная черта, и тем не менее стоит ему войти в подъезд, как тело напрягается в волнующем ожидании: а вдруг он увидит сейчас ее? Но когда он однажды услышал гулкие шаги на лестнице, то шмыгнул к Ковачам — не дождется эта вертихвостка, чтоб он еще: хоть когда-нибудь заговорил с ней.
Но Малика не принадлежала к щепетильным натурам. У нее сложилось твердое мнение, что определенная категория людей вообще не может ее обидеть и должна почитать за честь, если она удостоит ее своим вниманием. Вот почему для нее было в порядке вещей зайти вслед за Пинтером-младшим в дворницкую.
— Ну знаете, хорош вы гусь, — начала она. — Каждый раз, когда я захожу к вашей матушке, вы запираетесь в своей комнате, у вас сразу появляются неотложные дела. А между тем я бываю рада встретить в доме человека, с которым можно побеседовать. Терпеть не могу одиночества, а вы?
— Оказывается, вы и беседовать умеете?
— Бросьте паясничать! Конечно, умею.
— А мне казалось, что вы способны только одна говорить.
— Странно слышать такое от вас.
— И все-таки это так. Вы даже самого Гёте не стали бы слушать, настолько влюблены в свой голос.
Малика ответила веселым раскатистым смехом.
— Послушайте, перестаньте разыгрывать из себя какого-то нелюдима. Мне знаком этот прием. Правда, женщины нередко могут клюнуть на него. Можете говорить обо мне все, что угодно, даже то, что я глупа… Знаете, вы мне нравитесь…
— Мне не нужна ваша благосклонность и вообще ничего от вас не нужно.
Он хотел сохранять спокойствие и тем не менее незаметно для себя чуть ли не кричал. А уходя, с такой силой хлопнул дверью, что весь дом задрожал.
Малика с томной улыбкой произнесла нараспев:
— Однако он забавный малый!
А Ласло Ковач всю эту сцену резюмировал потом одной короткой фразой:
— Она втрескалась в Дюрку.
5
Барон задерживался в Чобаде значительно дольше, чем в первый раз, и, судя по всему, жену не особенно это огорчало. Утром, когда она еще нежилась в постели, зазвонил звонок. Набросив халат, Мари открыла дверь. Как всегда, пришел Питю Матеффи, и с ним, для отвода глаз, явилась Эжеб. Своего зачастившего гостя Малика встретила, как обычно, такими словами: