— Ведь я всего полдня пробыла там и не могла обо всем узнать! Не стану же я в рабочее время ходить и спрашивать. — Она подошла к швейной машине, засмотрелась, как Юци Пинтер быстро работает иглой. — Что шьете?
— Нужно отделать жакет, утром придут за ним.
Мари попрощалась, спустилась к себе на второй этаж. Прибралась на кухне, навела порядок в ящиках, затем сняла с окна занавеску, которую она сшила из разлезавшейся ночной сорочки в мелкий горошек. Простирнула прямо под краном на кухне и повесила на спинку стула сушить. Потом пришла в свою комнату, села на кровать, подперев голову ладонями, задумалась. За что бы ей приняться? К шести часам утра надо быть на фабрике, а до тех пор — уйма времени. Раньше в эти предвечерние часы она сидела за швейной машиной, громко смеялась вместе с Юци Пинтер, слушала ворчание Пинтера-старшего, шутки Пинтера-младшего… Собственно говоря, почему бы ей не заниматься шитьем и впредь. Вечерами она свободна. Ею овладело ненасытное желание действовать, научиться сразу всему, чтобы к тому времени, когда вернется Винце и станет задавать ей вопросы, как сегодня Дюрка, она могла бы ответить точно и уверенно на любой из них: фабричный комитет состоит из стольких-то членов, партийная организация не только существует, но и делает то-то и то-то… Ей захотелось зарабатывать как можно больше, работать до изнеможения, чтобы Винце, вернувшись, увидел плоды ее труда. Например, большое зеркало, которое она купила бы. Винце подойдет к нему, посмотрит: «Послушай, Мари, вроде бы зеркало не то, что мы с тобой купили на площади Телеки…» — «Да, — как бы между прочим ответит она, — то разбилось вдребезги при бомбежке, а это я купила на свой заработок…» — «А этот красивый глиняный горшок откуда взялся у нас?» — «Понравился мне, вот и купила на рынке…»
Такие мысли обуревали ее и позже, когда, размечтавшись, в тихой квартире Пинтеров она приметывала подкладку к жакету. Мари уже столько раз представляла себе со всеми подробностями, как произойдет ее встреча с мужем: в тот день, под вечер, она будет сидеть на кровати за шитьем. Вдруг в окне потемнеет, кто-то загородит свет, она поднимет глаза, увидит серьезное лицо Луйзы, которая будет молча смотреть на нее. Она подымется, зная, что Винце стоит рядом с Луйзой. Пошатываясь, подойдет к двери, долго будет возиться с ключом, Жига сердито заворчит, залает на чужого человека, и, распахнув дверь, она закричит: «Винце! Винце!»
Но все произошло совсем не так.
Шла вторая неделя ее работы на фабрике «Хунния». Кончалась суббота, солнце как раз бросало прощальные лучи на двор по улице Надор, перед тем как скрыться за крышей дома. Не успела Мари поздороваться с Пинтерами и взять в руки работу, как в дверь постучали. Мари не спешила открывать: так осторожно стучать может только нищий. До ее слуха донесся приглушенный голос Луйзы, взволнованно шептавшей что-то Юци Пинтер, и, когда у Юци вдруг вырвался громкий возглас, Луйза шикнула на нее. Мари вышла, остановилась на пороге, посмотрела на Луйзу.
— Спустись вниз, — сказала сестра.
— Винце?
— Он.
Винце сидел на том же самом месте у печки, где недавно сидела сестра Кати, и Мари и на этот раз тоже не спешила к гостю. Она остановилась в нескольких шагах и смотрела на него, чуть дрожа всем телом. Что-то чужое было в облике этого худого молодого человека в солдатской форме, да и выглядел он гораздо моложе, чем тот, который жил в ее памяти; талия у него была тонкая, как у школьника, волосы подстрижены коротко. Он встал, подошел к Мари, пожал ей руку и молча улыбнулся… Луйза ушла в комнату, и только тогда молодой мужчина обнял свою жену.
— Ты поправилась, — произнес он наконец. — Мне казалось, что вы здесь, в Пеште, совсем отощали.
— Продукты появляются, теперь уже можно купить, только очень все дорого, — ответила Мари.
Они молча сели рядышком, затем Винце, чтобы прервать неловкое молчание, начал рассказывать:
— Я искал тебя в Буде… Если бы знал… Мы прибыли на Восточный…
— Из Советского Союза?
— Оттуда, уже целую неделю на родине. — Он снова умолк, теребя в руках шапку. — В том доме никто не живет. Ты там была во время осады?
— Да.