— Вижу, цела и невредима. Соседи говорят, тот дом снесут.
— Ты видел Йолан Келемен?
— Она тоже выехала.
— Лайош Келемен погиб, бедняга.
После короткой паузы Винце сказал:
— Да, жаль его… Я решил, что Луйза наверняка знает, где ты. Здесь живешь?
— На втором этаже. — Затем Мари негромко, с затаенной тревогой спросила: — Ты не ранен?
— Нет, но перенес тиф, а сейчас здоров.
— Я так и думала, — прошептала Мари.
— Остальные еще там, в первую очередь отпускают больных. Меня тоже отпустили домой, хотя вот уже три месяца, как я выздоровел. С тех пор поправился на двенадцать килограммов.
— Значит, тебе там неплохо жилось?..
— Неплохо. И в госпитале и потом тоже. Я учился.
— Я… — Самое время рассказать бы сейчас ему, выпалить залпом обо всем, начиная с андялфёльдской фабрики Шумахеров и кончая «Хуннией», обо всем, что пережила, но сказала всего лишь, да и то запинаясь: — Я тоже… учусь шить и кроить здесь в доме, а утром хожу на фабрику.
— На какую?
— Шелкопрядильную фабрику «Хунния».
— Ну и молодчина! — Винце улыбнулся и, продолжая сидеть, подался вперед, вглядываясь в лицо жены. — Ты встречаешь меня такими хорошими вестями.
Они надолго умолкли, наконец Мари предложила:
— Ну, пошли наверх?
— Идем.
Он взял рюкзак, надел шапку, пошел вслед за женой. Они свернули на террасу второго этажа, к двери на кухню. Винце остановился на пороге комнаты, явно разочарованный, не стал входить, сел на кухонный стул. Мари быстро и бессвязно стала рассказывать ему сразу обо всем: о Буде, о замурованном окне, за которым однажды утром она услышала голос Луйзы, о Марцелле Боршоди и полковнике, о том, как два советских солдата провели их по мосту, без них они, пожалуй, так и стояли бы там как неприкаянные, о господине Пинтере, об ордере и коммунальной квартире… Она внезапно умолкла, почувствовав, что Винце почти ничего не понял из ее рассказа, да и откуда ему знать, что творилось у моста, кто такой господин Пинтер и бароны Вайтаи и что ей пришлось пережить в полном одиночестве. Вдруг она умолкла на полуслове и как-то отчужденно посмотрела на мужа.
— Нет, нет, я все понимаю, — подбодрил ее Винце. — А где вторая кровать, тоже пострадала? Правда, ее здесь и ставить-то некуда…
— Я же говорю, она внизу, у Луйзы, потом поставим в другой комнате.
— У тебя две комнаты?
— Одна комната… я сказала «в другой»… — И она принялась растолковывать все сначала, членораздельно и по порядку, как разговаривают с глухим. — Я поговорю с бароном, нам будет тесно на этой узкой кровати, тем более что ты еще не окреп после болезни. — Сказав это, она немного смутилась… И в самом деле, это скорее чулан, чем комната, даже шкаф не поставишь, все внизу, у Луйзы, штатский костюм Винце и обе его спецовки… Она резко повернулась, заулыбалась. — Это Жига, собачка баронессы, но ее совсем не признает, всегда со мной…
Винце тоже улыбнулся.
— Ты здесь готовишь? — спросил он, встал и свистнул Жиге.
— До сих пор готовила только баронесса… а теперь и мне нужно будет.
Винце, видимо, подумав о том, из чего же будет готовить жена обед и ужин, спросил:
— Фабрика Неменя уцелела?
— Уцелела, уже работает вовсю. Лаци разговаривал с одним рабочим с фабрики…
Слова Мари взволновали Винце, ему захотелось немедленно отправиться на Чепель, но, вспомнив, что сегодня суббота, он сообразил, что, пока доберется туда, никого не застанет.
Когда все было переговорено, они спустились к дворникам. Винце попросил свояка рассказать о политической обстановке, кто из министров коммунист, какие нововведения на предприятиях, какова численность компартии. После долгого и сумбурного рассказа Лаци выяснилось, что он сообщил вернувшемуся издалека и малоосведомленному Винце о состоянии дел в социал-демократической партии. Винце разозлился, отвечал невпопад, видно было, что ему надоела болтовня, беспардонное бахвальство свояка. Он вдруг поднялся, буркнул что-то Мари и направился к себе наверх. Мари последовала за ним.
Когда она мысленно рисовала себе эту встречу, разве могла она подумать, что в первый же вечер у них произойдет размолвка? Тем более что раньше они никогда не ссорились.
Мари постелила постель, никак не могла уместить на узкой кровати принесенную от Луйзы большую подушку. В комнате тоже стало как-то тесно, ее всю заполнил Винце: на столе его вещи, выложенные из рюкзака, нигде не пройдешь… Невольно мелькнула мысль: «У окна сидит кто-то чужой!» Мари разделась и легла, пыталась как-нибудь рассеять плохое настроение, найти то слово, которое бы перекинуло мостик между двумя годами, разделявшими их, но, когда заговорила, сама не узнала свой голос.