Пинтер плетется домой, и в ясный, безоблачный майский вечер в душе его — смятение и буря. «Ничего, будет и на моей улице праздник… еще узнают, на что способен Дёрдь Пинтер, рано меня списывать в расход…» — мысленно грозит он неизвестно кому — нилашистам с проспекта Ракоци, начальнику противовоздушной обороны или жене и сыну, из-за которых он вынужден вести неприемлемый для него образ жизни, влачить существование пролетария.
Он подходит к воротам, и в глаза ему назойливо лезут написанные черной тушью слова: «Юлия П. Фаркаш. Дамское платье». Хорошо еще, что она все-таки поставила букву «П», а то ведь вполне могла обойтись без нее. Она бы пережила это. Да и сын тоже. Погодите, еще все переменится, я покажу вам, как надо со мной обращаться…
За дверью кухни дворницкой сначала что-то часто-часто заскреблось, затем он услышал короткое, отрывистое тявканье и радостный лай, а когда дверь отворилась, к его ногам подкатил живой, теплый клубок. Откуда-то из бездонной глубины на него был устремлен взгляд двух коричневых глаз. В мгновение ока песик преодолел недосягаемую высоту человеческого роста. Пинтер почувствовал, как его изнывшее сердце захлестнула теплая волна нежности. Он наклонился к собаке, неловко погладил ее блестящую шерстку и, шаркая ногами, пошел вверх по лестнице, за ним смешно засеменила такса.
Потом за Жигой придет Мари, уведет его к себе, в квартиру Вайтаи, и то, что собачка всегда, радостно тявкая, устремляется за женщиной, больно ранит его. Даже собака и та… никому он не нужен. Водоворот жизни не касается его, и он остается ни с чем, прихрамывающий на левую ногу.
Случалось, что Юци спросит: «Скажи, что с тобой происходит?» На какой-то миг ему покажется заманчивым одним духом высказать все, что у него наболело, освободиться от тяжелого бремени мучительных раздумий. Объяснить Юци, что вся ее затея с салоном — глупость и возиться с ученицей тоже незачем — с какой стати жертвовать своей личной свободой, если в этом нет необходимости. Сообщить ей, что в результате его длительных переговоров на будущей неделе начнут разбирать завал над его магазином — до смешного быстро привыкаешь ко всем этим новым словам и понятиям, — обстоятельно и доверительно обсудить с ней сложившуюся обстановку, но вслух он скажет: «А что может со мной произойти? Живу так себе — ни шатко, ни валко».
В связи с работами по расчистке завала Пинтера обуревали противоречивые чувства. Он готовился к ним, как к какой-то важной операции по вызволению из вражеского плена кассеты и товарного склада, которые станут затем его грозным оружием в борьбе с взбунтовавшейся женой. Он заранее предвкушал тот момент, когда, овладев ценностями, он снова горделиво поднимет голову и предстанет пред очи жены, которая ради ничтожного гуся трудится не разгибая спины, с утра до ночи.
Наконец-то наступило то долгожданное утро, когда во дворе дома Вайтаи появились рабочие, вооруженные кирками и лопатами. Один из них поднялся на третий этаж и постучал к Пинтерам.
— Приступайте, я сейчас спущусь, — сказал Пинтер-старший.
На шум вышла жена, в ночной сорочке, с взъерошенными волосами, напуганная и сонная. Пинтер манеру держаться при любом возможном повороте изменчивой судьбы заимствовал из детективных романов, выстроившихся в шкафу до самого потолка. Вот почему на сей раз он принял невозмутимый вид и придал своему голосу побольше значимости:
— Мой магазин… как бы тебе сказать… ведут раскопки… я тоже сойду вниз.
— Вот как? — проговорила жена, которая полагала, что в столь ранний час пришла ее клиентка, но, спохватившись, продолжала восторженным тоном: — Это же замечательно! И ты до сих пор молчал! Боже, как я рада!