Все ближе и ближе проход между волноломами. Мертвая зыбь, пологая и незаметная в открытом море, на глазах растет в вышину и крутыми валами подходит к молу, с грохотом разбиваясь об его гладкую поверхность. В узком проходе в гавань крутые валы мертвой зыби, сжатые с обеих сторон оконечностями молов, достигают огромной высоты. С напряженным вниманием ищу в бинокль два створных знака, которые указывают безопасный проход через ворота в гавань. В поле зрения бинокля быстро перемещаются на склоне горы уродливые, искривленные деревья, гигантские листья агавы, огромные кактусы. Здесь мало воды и выживают только те растения, которые давно, много веков назад приспособились к жизни без влаги, к вечной жестокой борьбе за существование, за каплю воды.
Наконец в кружке бинокля возникает какое-то сооружение, когда-то, видимо, окрашенное белой краской с черными полосами, а теперь полинявшее и почти сливающееся с серым фоном горы. Без сомнения, это створный знак, где-то недалеко должен быть и второй. Торопливо вожу бинокль и наконец нахожу и второй створный знак в виде щита. Теперь нужно занять такое положение, когда они будут располагаться на одной линии, и держать по ней курс судна. Вот мы на створе, поворот — и «Коралл» направляется в гавань. Ближе и ближе узкий проход, круче и круче волна, и наконец с обеих сторон приближаются концы молов, сложенные из огромных каменных глыб, скрепленных цементом. Высоко взлетает корма, и «Коралл», как игрушка, подхваченный высокой волной, пролетает сквозь узкий проход. Мелькают мимо стенки всплески воды, и, круто ворочая вправо за длинный мол, по глубокому проходу между отмелями «Коралл» входит внутрь внешней гавани. Под прикрытием мола вода, как зеркало, а огромные валы с грохотом обрушиваются на широкую песчаную отмель, занимающую весь левый угол гавани.
В непосредственной близости от нас, стуча мотором, бежит белый, но страшно запущенный лоцманский катер. На полпути к проходу во внутреннюю гавань стоит землесос под мексиканским флагом. Стопорю машину, и лоцман поднимается на борт. Он мало похож на лоцманов, каких мы обычно привыкли видеть в многочисленных портах. Это молодой человек в светло-коричневых брюках, сандалиях на босу ногу и в полосатой зеленой рубашке навыпуск.
Все его одеяние далеко не ново и кое-где запачкано. Голова, с огромной шапкой черных курчавых волос, непокрыта. Лицо светло-коричневого цвета, с мелкими симпатичными чертами, украшено небольшими усиками щеточкой. В улыбке полные яркие губы обнажают белоснежный, ровный ряд зубов, что придает лицу выражение легкомысленности. Карие глаза смотрят приветливо. Я здороваюсь с ним и отвечаю на обычные в таком случае вопросы: об осадке судна, длине, ширине, машине, которые он задает на ломаном английском, или, скорее, американском языке, а сам внимательно смотрю на землесос. Он явно снимается с якоря и разворачивается носом на выход. Узость прохода не позволит разойтись двум судам. Выйти обратно из гавани невозможно, так как в узком фарватере развернуться носом на выход нельзя, да если бы это и было возможно, то попытка, не развив хода, выйти в зону прибойной волны заранее обречена на неудачу и кончится аварией судна.
Быстро хватаюсь за ручку машинного телеграфа, но лоцманский катер, развернувшись, оказывается у нас под носом, и я не даю хода. Лоцман, видя по моему лицу и движению, что я чем-то встревожен, оборачивается, и мгновенно улыбка исчезает с его лица, глаза теряют веселый и добродушный оттенок, и в них мелькает тень испуга.
С южной непосредственностью он разражается бранью по адресу уже снявшегося с якоря и идущего на нас землесоса. От волнения он переходит на испанский язык. Наконец лоцманский катер, пройдя у нас под носом, переходит на левый борт, и я сейчас же даю ход. Держаться на месте уже невозможно, сзади почти вплотную возвышается высокая каменная стенка мола, над которой то и дело взлетают вверх столбы брызг и пены, да и лучше пытаться разойтись на ходу, когда судно слушается руля. Лоцман быстро хватает меня за руку и что-то кричит по-испански, я пожимаю плечами, не отрывая взгляда от приближающегося землесоса. Тогда он снова, мешая английские и испанские слова, громко кричит:
— Якорь! Стать на якорь!
— Нет, — отзываюсь я, — заденет! — И громко кричу в мегафон: — Приготовить кранцы по левому борту!
Быстро бегут матросы по палубе, крепко держась руками за штурвал, стоит неподвижно Шарыгин, упершись глазами в приближающееся судно, весь слух и внимание.
Землесос по мере возможности поджимается к краю фарватера. На его палубе быстро снуют люди, на мостике оживленно. Теперь он также ничего не может сделать: ни отработать назад, ни отвернуть, ни стать на якорь. Правда, у него положение значительно лучше нашего, он в несколько раз больше «Коралла», и при столкновении, конечно, пострадаем и будем отброшены на мелководье справа от нас мы, а не он.