Иногда легкий бриз доносит и другие запахи — запах отработанного бензина, пригорелого кокосового масла и дыма.
Около кормового якорного фонаря мелькает какая-то тень. Сначала я не обращаю на нее внимания, но назойливое мелькание заставляет меня посмотреть вверх. Огромная совершенно черная бабочка, размах крыльев которой больше размаха крыльев воробья, бьется о стекло фонаря. Я никогда не занимался коллекционированием бабочек, предпочитая в те годы, когда все мальчики собирают коллекции насекомых или гербарии, заниматься поисками морских ракушек, панцирей высохших крабов и прочих интересных вещей, выбрасываемых на песок волнами Черного моря.
Однако сейчас азарт охотника за бабочками неожиданно овладевает мною. Мысль, что такой экземпляр можно привезти на Родину и подарить какому-нибудь музею, заставляет меня броситься к флагштоку и, сняв фуражку, застыть с ней, как с сачком в руках. Но бабочке, очевидно, надоело безрезультатно биться о твердое стекло, и после очередной попытки проникнуть к манящему ее огню она исчезает в темноте. С разочарованием жду еще немного. Бабочка не показывается, и я надеваю фуражку.
— Что, неудача? — раздается сзади меня голос Мельникова.
— Да, понимаете, улетела, — смущенно отвечаю я.
— Уже несколько минут, как я поднялся на полуют, но не хотел вам мешать, — говорит, подходя, Александр Семенович и, облокачиваясь на перила, продолжает: — Какая все-таки большая.
И мы еще долго стоим на корме и говорим о богатстве и причудливости природы тропиков, вспоминая различные виды животных и растений, виденные в прошлых плаваниях.
Около 9 часов утра следующего дня к борту «Коралла» подходит катер и на палубу поднимаются три американца, одетые в военную форму. Зайдя ко мне в каюту, они представляются; это представитель полиции, офицер так называемого «эмигрантского бюро» и врач. Начинается процедура оформления прихода в порт. Тщательно проверяются документы, впрочем, не все. Даже разрешение американского консула в Плимуте на заходы в порты Америки ненадолго задерживает их внимание, зато списки команды с многочисленными данными и мореходные книжки изучаются с особой тщательностью. Офицер «эмигрантского бюро» просит вызвать всю команду по одному в кают-компанию и начинает сверять данные списков с действительностью. Сижу как на иголках, опасаясь, что какой-нибудь цвет глаз или волос не совпадет и получатся неприятности. Но все идет нормально. После сверки данных каждый попадает к врачу, который внимательно осматривает всех, щупает пульс, а некоторых даже выслушивает. Придраться не к чему — все здоровы. После проверки врача офицер «эмигрантского бюро» ставит штамп в мореходных книжках.
Все это порядочно надоедает, и, когда наконец кончается осмотр, я облегченно вздыхаю. Власти покидают судно, и сейчас же на смену их катеру подбегает катер лоцмана. Снимаемся с якоря и направляемся к месту стоянки «Кальмара». Подходим малым ходом и швартуемся у стенки. На берегу стоят матросы с «Кальмара» и приветственно машут нам руками.
Осмотр властями задержал нас на рейде на три часа, сейчас уже полдень. Как только ставят трап, я направляюсь на «Кальмар» узнать о времени получения топлива и воды, местонахождении агента, а также поделиться впечатлениями о переходе через океан.
Через час, когда я возвращаюсь на «Коралл», около борта уже стоит машина агента, и несколько чернокожих рабочих возятся со шлангами для подачи пресной воды.
Поднявшись на судно, лицом к лицу сталкиваюсь с пожилым американцем в белом костюме и соломенной шляпе. Мельников представляет меня. Американец улыбается и начинает уверять, что заказ на продовольствие будет выполнен сегодня же, что воду сейчас начнут подавать и что он готов выполнить любой заказ капитана. Это — агент. Мне он не нравится. Несмотря на улыбку, глаза его смотрят холодно и жестоко. Улыбаются только одни губы, обнажая ряд длинных желтых зубов. Агент просит меня поехать к нему в контору, в город, оформить заказ. Мне не хочется ехать, но, вспомнив, что нужно заказать несколько американских карт входа в Панамский канал, я соглашаюсь и прошу немного подождать меня. Не успеваю пройти к себе в каюту, как входит Жорницкий и просит взять его с собой. Я охотно соглашаюсь, и через десять минут мы мчимся по гладкому шоссе, окаймленному пальмами.
Агент сам правит машиной и не мешает нам с Павлом Емельяновичем любоваться природой. Слева гладкая темно-синяя вода бухты, справа густые заросли. Быстро мелькают перед глазами причудливые очертания деревьев и кустарников, они густо переплелись между собой, и под их тенью царит глубокий зеленоватый мрак. Так же первобытно выглядели эти заросли и во времена появления здесь первых европейцев, во времена владычества буйной ватаги флибустьеров, и сейчас, если бы не постоянная борьба человека с ними, через несколько лет они похоронили бы под собой и это шоссе, и весь город, так же как похоронили все, что осталось от прежних хозяев острова. Но вот внезапно стена зарослей обрывается. Справа неширокая долина, почва которой возделана и засажена сахарным тростником. Сворачиваем налево и останавливаемся возле двухэтажного дома.