«Молодец, — думаю я, — и дело сделал, и матроса спас, а докладывает так, как будто ничего и не случилось. Нет, с такими людьми плавать можно. Интересно, что сказал бы лоцман из Сент-Томаса, если бы присутствовал сейчас на борту „Коралла“». «Русские не плавают далеко, Россия — сухопутная страна», — вспоминаю я.
На рассвете, когда только чуть-чуть начинает сереть небо и мрак понемногу редеет, ветер делается тише. Так же грозно вскипают валы, заливая палубу, но брызг в воздухе делается меньше; «Коралл» кренится не так круто, и, зайдя в рубку, я вижу, что барометр пошел вверх.
Через час, когда на небе уже появляются отдельные голубые просветы, оставляю вместо себя на надстройке Александра Семеновича, спускаюсь вниз и захожу в надстройку.
Здесь жарко. Непрерывно работающая донка наполняет воздух своим дробным стуком. Ритмично чавкает ручной насос. В коридоре, прямо на палубе, прислонившись спиной к переборке, сидят несколько человек. Первый с краю — Олейник. Вид у него чрезвычайно измученный, под глазами синие круги, на бледных щеках резко проступает черная щетина, глаза закрыты; рубашки на нем нет, а брюки совершенно мокрые и грязные, под ним натекла большая лужа смешанной с маслом воды, но он ничего не замечает, стараясь использовать минутку отдыха. Рядом с ним, такой же мокрый и грязный, сидит Шарыгин, его недавно сменили на руле, и он пошел на откачку воды, в его руке потухшая папироса, глаза тоже закрыты. Дальше совершенно измученный Пажинский, еще дальше навзничь в луже воды лежит Каримов.
Осторожно ступая, чтобы не задеть отдыхающих людей, прохожу к входу в машинное отделение и заглядываю вниз. Прямо подо мной в воде стоит насос: держась за его ручки, работают, откачивая воду, Буйвал и Быков. Ритмично поднимаются и опускаются мокрые грязные спины и склоненные вниз головы; предельная усталость сквозит в каждом движении измученных людей. Около, готовясь сменить их, стоят Решетько и Гаврилов.
Решетько стоит спиной, и я вижу на его левой лопатке свежую ссадину, очевидно, полученную при падении на палубе. Гаврилов стоит, держась за вертикальную стойку, лицом ко мне, с закрытыми глазами. Его курчавые волосы слиплись, на лице и обнаженной груди — следы машинного масла. Он не замечает доходящей ему до колен воды, которая на размахах судна бурным потоком устремляется от одного борта к другому и, ударяясь о двигатель, высоко всплескивает вверх. Он стоит и ждет очереди, чтобы взяться за ручку насоса и в течение десяти — пятнадцати минут непрерывно поднимать и опускать ее.
У выхода дейдвудного бруса, стоя на коленях по грудь в грязной воде, возятся Сергеев и Костев. Они что-то подбивают и приколачивают молотком, пытаясь уменьшить поступление воды. Временами вода окатывает их с головой, но они только отплевываются и продолжают работать. Около донки стоит Павел Емельянович и неподвижными, невидящими глазами смотрит на нее. Спускаюсь вниз и громко кричу, стараясь перекричать стук донки и чавканье насоса:
— Товарищи, еще немного! Ветер стихает, барометр пошел вверх!
Открывает глаза Гаврилов, поворачивается Решетько, поднимают головы Буйвал и Быков, вздрогнув, очнулся от забытья Жорницкий, застывает с молотком в руке Сергеев.
— Как уровень воды? — спрашиваю я.
— Практически без перемен, — отвечает Жорницкий, — вроде немного сбили, но очень незначительно.
— Ничего, выше воду не пустим, — говорит сменившийся Буйвал. — Вот только люди устали немного, но еще сутки выдержат, должны выдержать, на то они и советские моряки.
Его лицо серо и грязно, в густом ежике белокурых с сильной проседью волос застряли какие-то щепки и кусочек обтирки, мокрые руки и грудь покрыты разводами масла.
— Когда стихнут ветер и волнение, приток воды уменьшится, можно будет прекратить работу насоса. Нужно дать людям немного отдохнуть, — говорю я.
— Да, это было бы неплохо, но в случае нужды работать еще можно, — повторяет он.
Я поднимаюсь наверх. Быков уже сообщил ожидающим в коридоре своей очереди у насоса людям о перемене погоды, и они все смотрят на меня. У всех в глазах один и тот же вопрос. Я говорю им, что скоро опасность уменьшится, и выхожу на палубу. Ветер уже заметно стихает. Небо покрыто голубыми просветами. В один из них неожиданно выглядывает солнце и на минуту заливает своим ослепительным светом взлохмаченное море и мокрую палубу.
— Сергеев пытается снова уменьшить поступление воды, — говорю я Мельникову, — воды как будто стало меньше, сходите вниз, а сюда пришлите Александра Ивановича.
Через минуту на надстройку поднимается измученный Каримов. Он смотрит на просветы голубого неба и, улыбаясь, говорит: