По дороге он сообщает мне, что снимки наших шхун уже появились в американских газетах с различными комментариями. Когда я спрашиваю, что же пишут о нас американские газеты, он пожимает плечами и говорит:
— У мистера Хёрста своя политика и свои задачи. Во время войны я бывал в Мурманске и Архангельске и немного знаю русских. О, это хорошие ребята, с такими можно делать дело, а мистер Хёрст пусть пишет что хочет.
На палубе он внимательно, со знанием дела, осматривает шхуну и ее парусное вооружение, кое-что хваля, кое-что критикуя. Спрашивает о поведении судна при различных ветрах и высказывает свои взгляды на изменение тех или иных деталей. Чувствуется, что он понимает и любит парусное дело. Через час, угостив чаем своих гостей, провожаю их на берег. Капитан «Барона Валфорд» обращается ко мне:
— Вы счастливый человек, господин капитан, что плаваете на таком судне. Я плаваю на большом пароходе и все время мечтаю скопить побольше денег и купить себе судно вроде этого. О, такое судно не дало бы мне голодать, когда я, по мнению компании, совсем состарюсь и мне предложат сдать пароход. Прожить остаток жизни с женой на те сбережения, которые сделаны за всю жизнь, не удастся. В Америке теперь все стоит безумных денег.
Мы прощаемся, и он, пригласив меня в гости на свой пароход, уходит, а я направляюсь к носу судна взглянуть на состояние работ по ремонту обшивки. Рабочий день окончился, и около судна никого нет. Левая скула почти готова, завтра к обеду ее закончат совсем, правая еще совершенно не начата. Пока я стою и смотрю на оторванные и расщепленные доски обшивки, у меня в голове мелькает дерзкая мысль.
«А что, если сделать эту работу самим? Но это нужно продумать, очень тщательно продумать».
Вечером втроем с Буйвалом и Мельниковым мы запираемся у меня в каюте, и я излагаю им свой план:
— Завтра постараться достать через мастера столярного цеха доски, гвозди и мастику, на которую американцы ставят листы обшивки, и вечером после конца рабочего дня начать работу. При полном напряжении сил всей команды работу, я полагаю, можно закончить часам к пяти утра послезавтра. В десять часов можно спустить судно на воду.
Когда я кончаю, наступает длинная пауза. Буйвал и Мельников обдумывают услышанное.
— Я не совсем разбираюсь в технических деталях этой работы, — наконец говорит Григорий Федорович, — но могу сказать с уверенностью, что если только это технически возможно, то команда, безусловно, ее выполнит.
Александр Семенович поддерживает и добавляет:
— Конечно, сделаем. Сделаем и утрем нос главному инженеру!
— Итак, решено, — подхватывает Григорий Федорович, — завтра, как только достанем материал, соберем команду, объясним, в чем дело, и к утру все будет сделано.
Следующее утро полно хлопот, но к полудню удается заручиться согласием мастера плотничного цеха на предоставление необходимых для работы материалов в наше распоряжение. Материалы будут сложены около площадки, и мы вечером сможем их беспрепятственно забрать. Стоимость материалов будет включена в стоимость ремонта левой скулы. Все эти предосторожности нужны для того, чтобы раньше времени администрация завода ничего не знала о нашей затее. Ремонт судов в заводе силами команды запрещается, и мы хотим поставить главного инженера перед свершившимся фактом.
После этого я направляюсь в контору завода и прошу спустить судно на воду 1 августа утром. На запрос главного инженера о ремонте правой скулы я уклончиво отвечаю, что в услугах завода больше не нуждаюсь.
После обеда прошу команду остаться на втором трюме и сообщаю наш план. Объясняю, что каждые сутки стоянки судна на тележке обходятся государству в 500 долларов, что ожидать, пока завод починит всю обшивку, — значит простоять еще три-четыре дня здесь, а сделав ремонт своими силами, мы ускорим наш выход в море. От имени команды выступают Сергеев и Костев.
Сергеев немногословно говорит, что все будет сделано, и обязуется закончить работы не позже двух часов ночи.
Костев от имени машинной команды заверяет, что мотористы и механики будут работать наравне с палубной командой и если они не совсем сведущи в этих работах, то будут выполнять роль подсобных рабочих, без которых ведь тоже не обойтись, с улыбкой добавляет он.
Не успевает прогудеть гудок на заводе, как на палубе «Коралла» начинается движение: подготовляется инструмент, разливается по котелкам краска, разматывается шнур с люстрой на конце. Выждав полчаса, подаю команду, и все устремляются вниз. Около площадки уже лежит груда досок и толстых гвоздей с широкими полукруглыми шляпками, стоит большая жестяная банка с мастикой, килограммов на тридцать. Быстро устанавливаем козлы, и работа кипит. Работают все как один. На шхуну попасть можно, только пройдя мимо нас к трапу, ведущему на верх башни, и я не оставляю вахтенного наверху. Мелькают топоры, вырубая и отрывая куски испорченной обшивки, свистит пила, отрезая доски, стучат молотки, забивая гвозди. Незаметно темнеет, и над нами вспыхивает люстра, заботливо подвешенная Павлом Емельяновичем. Когда обшивка сменена и Шарыгин с Гавриловым закрашивают свежезалатанное место, а остальные убирают с площадки все обрезки, я поднимаюсь наверх и не верю своим глазам: на часах в кают-компании стрелка стоит на 22 часах 30 минутах. Иду к себе в каюту, полагая, что часы в кают-компании стоят, но и мои часы также показывают то же время. Вот это действительно рекорд, которого я не мог ожидать!