Он не ответил, сделав глоток вина из хрустального бокала. Рубиновая жидкость оставила влажный след на его губах, и я невольно вспомнила кармин, который гримерша втирала мне в кожу перед зеркалом — густую смесь свекольного сока и воска.
— Думаете, вы особенная? — Алексей поставил бокал на стол, обведя взглядом комнату с ее алыми шторами, позолоченными рамами и иконой в углу. — Здесь каждую неделю появляются новенькие. Одни спиваются на второй день, другие сбегают и замерзают в канаве, третьи...
— Третьи вешаются на шелковых поясах, — перебила я, сжимая край стола до побеления костяшек. — Я видела петли на чердаке. Вчера служанка сказала, что там умерла девушка по имени Катя.
Он резко обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то вроде боли — быстрой, как вспышка молнии.
— Тогда зачем вы остаетесь? — голос его сорвался, потеряв привычную холодность. — Почему не сбежите через черный ход, пока Ирина Петровна пьянеет от портвейна?
— Куда? — я развела руками, и кружевные рукава съехали, обнажая синяки на запястьях — следы вчерашнего клиента. — В мир, где я — сумасшедшая нищенка без прошлого? Или обратно в тот подъезд, где дверь выбила меня из времени?
Телефон на столе мигнул, будто отозвавшись на слова. Алексей потянулся к нему, но я схватила его за рукав, чувствуя под пальцами тонкую шерсть сюртука.
— Ответьте! — мои ногти впились в ткань. — Зачем вы здесь?
Он резко притянул меня к себе. Наши лица оказались в сантиметре друг от друга. Я чувствовала тепло его кожи, смешанное с запахом бергамота, табака и чего-то металлического — словно он только что снял с себя доспехи.
— Вы правы, — прошептал он, и его дыхание коснулось моих губ. — Я пришел из-за вас.
— Почему? — мой голос дрогнул.
Его пальцы скользнули по моей шее, разминая узлы шнуровки корсета. Движения были медленными, почти нежными, но я застыла, ожидая подвоха.
— Потому что сегодня утром я прочел в газете, — он говорил тихо, будто делился государственной тайной, — что на набережной Мойки нашли тело девушки в странной одежде. Джинсы, куртка... как у вас.
Ледяная волна прокатилась по спине.
— Это...
— Не вы, — он развязал верхний шнурок, и воздух ворвался в легкие, словно я вынырнула из воды. — Но, когда Ирина Петровна похвасталась, что заполучила новую диковинку...
Его губы коснулись моей шеи — легче перышка.
Я вздрогнула, но не отстранилась. Страх смешивался с облегчением: он не был чужим. Не очередным монстром из ночных кошмаров.
— Вы все еще можете сказать «нет», — Алексей отступил на шаг, его дыхание неровное. — Я заплатил за весь вечер. Здесь никто не войдет.
Я посмотрела на дверь, за которой слышался хриплый смех клиентов, на телефон, мерцающий как маяк в чужом времени. Потом — на его руки, сжимающие мои плечи без привычной грубости.
— Лучше вы, чем они.
Он снял сюртук, аккуратно сложив его на спинку стула. Каждое движение было обдуманным, будто давая мне время передумать. Потом расстегнул манжеты, свернул рукава рубашки, обнажив предплечья с бледными шрамами — тонкими, как паутина.
— Здесь? — он указал на узел шнуровки у меня на спине, и я кивнула, не в силах вымолвить слово.
Его пальцы скользнули по шелку, развязывая ленты одну за другой. Платье упало на пол с шелестом, похожим на вздох. Я осталась в корсете и тонкой льняной сорочке, прозрачной от частых стирок.
— Они сделали из вас фарфоровую куклу, — он провел большим пальцем по моей щеке, стирая слой свинцовых белил. Под краской проступили веснушки — след солнца из другого века.
Его прикосновения были непохожи на все, что я знала. Не жадные щипки пьяных купцов, не поспешные толчки офицеров. Он изучал мое тело взглядом ученого, но в его глазах не было холодности — только странная смесь любопытства и грусти.
— Почему вы помогаете? — спросила я, когда его губы коснулись впадины у ключицы.
— Потому что вы не отсюда, — он расстегнул пряжку корсета, и ребра наконец расправились, вбирая воздух полной грудью. — А я... устал от лжи этого мира.
Он повернул меня к зеркалу, стоявшему в углу. Наше отражение казалось сюрреалистичным: его темный костюм контрастировал с моей бледной кожей, испещренной синяками.
— Здесь, — его палец коснулся желтоватого пятна на бедре, — кто?
— Не помню, возможно кто-то из людей, у которых я просила помощи.
— А здесь? — ладонь легла на ребра под левой грудью.
— Ирина Петровна. За то, что чуть не разбила бокал
Он наклонился, целуя каждую отметину, будто стирая их губами. Его поцелуи не были страстными — скорее, напоминали извинение.
— Вы не обязаны... — начала я, но он перебил:
— Молчите. Сегодня вы говорите только «да» или «нет».
Когда его руки скользнули под сорочку, я замерла, ожидая привычной боли. Но пальцы лишь мягко обвили талию, притягивая ближе.
— Да, — выдохнула я, закрывая глаза.
Он поднял меня на руки, как ребенка, и отнес к кровати. Балдахин из красного бархата колыхался над головой, отбрасывая узорчатые тени. Каждое движение было вопросом, каждое прикосновение — просьбой о разрешении.
— Можно? — он коснулся застежки на брюках.
Я кивнула, чувствуя, как жар разливается по щекам. Его одежда упала на пол, открывая тело, иссеченное шрамами — длинными полосами на спине, круглым следом от пули у плеча.
— Война? — прошептала я, проводя пальцем по старому рубцу.
— Жизнь, — коротко ответил он, отворачиваясь.
Но я не дала ему скрыться. Притянула к себе, целуя шрамы, как он делал минуту назад. Его тело напряглось, потом дрогнуло, и он обнял меня, прижимая к груди так сильно, что стало больно.
Когда он вошел в меня, я закусила губу, готовясь к привычному насилию. Но его движения были медленными, осторожными, будто он боялся разбить хрупкий фарфор.
— Открой глаза, — попросил он, и я повиновалась.
В его взгляде не было похоти — только глубокая, почти невыносимая человечность. Он прижимал мое лицо к своей груди, скрывая слезы, которые я стыдилась показать. Его пальцы вплетались в мои волосы, распутывая узлы, завязанные чужими руками.
— Простите, — прошептал он, но я не поняла — за боль мира или за собственную слабость.