Глава 6. Второй день в пасти «Белого павлина»
Глава 6. Второй день в пасти «Белого павлина»
Проснулась я от резкого щелчка замка — Ирина Петровна лично проверяла, живы ли ее «инвестиции». Солнечный луч, пробивавшийся сквозь зарешеченное окно, разрезал лицо как лезвие. Вчерашние события всплывали обрывками: запах ладана, грубые руки первого клиента, его смех, когда я зарыдала... И вдруг — он, Алексей, с его странной нежностью. Но это было потом. А сейчас — второй день. Всего второй.
Мышцы ныли, будто меня переехал конный экипаж. На полу валялось платье цвета увядших роз — подарок мамаши «на первый выход». Я подняла его, и из складок выпал червонец с гербом Алексея. Ворон, разрывающий цепь. Словно насмешка.
«Жди сигнала», — шептала записка под подушкой. Какой сигнал? Звон колокола? Крик совы? Или хрип Ирины Петровны за дверью?
Кабинет мамаши оказался логовом паука. Стены, обитые бархатом цвета запекшейся крови, поглощали свет. На столе — счетные книги с кровавыми разводами вместо чернил. Ирина Петровна восседала в кресле, похожем на трон, ее пальцы, унизанные перстнями с фальшивыми рубинами, перебирали четки из человеческих зубов.
— Ну, цыпочка, — голос ее скрипел, как несмазанная дверь. — Показывай, чем тебя Волынский наградил.
__________
Буду рада твоим звездам и комментариям. Подписывайся на меня, чтобы не потеряться)
Монеты зазвенели, падая на стол. Она замерла, потом медленно провела языком по губам.
— Двадцать червонцев... — шёпотом протянула она, поднося монету к единственной свече. — За ночь? Да ты, я смотрю, талантлива.
Отсчитала пять, швырнув их на пол. Золото покатилось в щель между половицами.
— Собирай, фаворитка. — Ее сапог придавил мою ладонь. — Тут мышь недавно сдохла. Может, найдёшь косточки.
Когда я, дрожа, подняла последний червонец, она внезапно наклонилась, впиваясь ногтями в подбородок:
— Смотри не возомни себя особенной. Вчерашняя в №4 удавилась своим же поясом. Место уже заняла новенькая.
Девушки толкались у единственной бочки с водой, где плавали тараканьи усики. Дуня, блондинка с лицом фарфоровой куклы, тыкала мне в спину острым локтем:
— Двигайся, принцесса! Ты тут не одна королевская кровь!
Вода оказалась ледяной, с плавающими чешуйками чужой кожи. Мыло, выданное Ириной Петровной, воняло щелочью и гнилыми яйцами. Я терла тело до красноты, пытаясь смыть следы вчерашних рук. Соня, худенькая девчонка лет семнадцати, прошептала, пока Аграфена громко сморкалась в общую тряпку:
— Не обращай внимания. Они все тут с ума посходили к третьему дню.
Ее руки, обмотанные грязными бинтами, дрожали, застегивая мне корсет. На запястьях — следы веревок.
— А ты... давно? — спросила я, но она лишь покачала головой, показывая на отрезанный язык.
После завтрака (жидкая овсянка с червями вместо изюма) нас повели в «класс». Мадам Элен, бывшая балерина с ногами, искривленными рахитом, стучала тростью в такт расстроенному пианино:
— Плие, чертовки! Представьте, что на головах у вас не вши, а диадемы!
Аграфена, изображая реверанс, споткнулась о свой кринолин. Мадам ударила ее тростью по голени:
— Ты не женщина! Ты — витринная кукла! Дыши животом, а не ртом!
Когда очередь дошла до меня, мадам обвела меня взглядом хищницы:
— Новенькая? Покажи, как принимаешь комплименты.
Я замерла, вспоминая вчерашнего купца, его жирные пальцы под юбкой. Удар трости между лопаток заставил вскрикнуть.
— Глаза в пол! Грудь вперед! — Мадам схватила мои волосы, запрокидывая голову. — Мужчины платят за иллюзию счастья. Твоя улыбка — товар.
В столовой пахло плесенью и отчаянием. Маруся, девушка со сломанными зубами, пыталась есть похлебку, причмокивая, как ребенок.
— Вчера чиновник подарил кольцо, — она протянула руку с дешевой стекляшкой. — Сказал, я похожа на его дочь.
Аграфена фыркнула, швыряя хлеб в стену:
— Его дочь, поди, в монастыре сидит. А ты — сучонка подзаборная.
Дуня залилась визгливым смехом, но внезапно замолчала, когда в дверях появилась Ирина Петровна.
— Лизетта! — ее палец указующе простерся в мою сторону.
— После еды — к портнихе. Сегодня тебя ждет особый клиент.
Комната с платьями напоминала склеп. На манекенах висели наряды умерших девушек — с пятнами крови на корсетах, прожженными сигаретами дырками. Ирина Петровна выбрала для меня платье цвета морской волны — шелковое, с вышитыми серебряными рыбками на подоле.
— Волынский заплатил за неделю вперед, — она затягивала шнуровку так, что ребра трещали. — Но сегодня ты обслужишь другого. Для репутации.
Ее дыхание, пахнущее тухлой рыбой, обжигало шею. В зеркале я увидела чужую: губы — кармин, щеки — румяна из свеклы, глаза, обведенные сажей. Брошь Сони с фальшивым изумрудом жгла кожу как клеймо.
— Спрячь это, — мамаша сунула мне крошечный нож в пояс. — Клиенты бывают... неаккуратны.
Вечер. Я стояла у двери, сжимая в потной ладони ключ. За дверью — мужские голоса, звон бокалов, смех. Нормальный смех, без похабных ноток.
— ...собственность — это кража! — гремел баритон. — Прудон прав!
— Анархия — мать порядка! — вторил ему тенор.
Я вошла, сделав реверанс, как учила мадам Элен. В комнате пахло книгами и юношеским максимализмом.
Первый клиент — долговязый блондин в очках — размахивал потрепанным томом «Капитала». Второй, коренастый шатен с кудрями до плеч, чертил на скатерти химические формулы.
— Боже, она настоящая! — Блондин схватил мою руку, рассматривая как биологический экспонат. — Виктор Ильич, студент медицины. А это...
— Карл Антонович, — шатен поклонился с преувеличенной галантностью. — Философ, химик и... ваш покорный слуга.
Они усадили меня между собой, подливая вино в треснувший бокал. Виктор тыкал стетоскопом в грудь:
— Сердцебиение 120! Гипервентиляция! Вам нужен свежий воздух, мадемуазель, а не эта...
Он махнул рукой в сторону двери, за которой слышался визг Дуни. Карл тем временем рисовал на салфетке схему бомбы:
— Азотная кислота плюс глицерин... Империя рухнет как карточный домик!
Я смеялась, пила кислое вино и вдруг осознала: это первый раз за два дня, когда меня не щипали, не кусали, не называли «шлюхой». Когда Карл наклонился за упавшей книгой, из его кармана выпала листовка:
«Долой самодержавие! Свобода, равенство, братство!»
— Вы... — я замерла, сжимая бумагу. — Из «Народной воли»?
Студенты остолбенели. Виктор побледнел, Карл схватил меня за плечи:
— Откуда ты знаешь это имя?!
— Я... — язык заплетался. — Вчера... один клиент...
Он резко закрыл мне рот ладонью, пахнущей нитроглицерином:
— Через неделю. Чёрный ход. Полночь. Если хочешь жить — молчи.
Когда я вышла, Ирина Петровна уже ждала в тени, вертя в руках хлыст. Ее глаза блестели, как у кошки, поджидающей мышонка.
— Мило пообщались? — Она сорвала с меня брошь, царапая кожу. — Студенты-революционеры... Опасная компания.
Сердце замерло. Но мамаша лишь сунула в руку серебряный рубль:
— Умные девчонки долго живут. Глупые... — Она кивнула на чердачную лестницу, откуда свисала петля. — Сама знаешь.
Лежа в постели, я вертела в пальцах монету Алексея. За стеной стонала новая девчонка — сегодняшняя замена утопленнице из №4.
«Чёрный ход... Полночь...» — слова Карла звенели в такт капанью воды. А в кармане платья ждала листовка, пахнущая надеждой.
Но когда я закрыла глаза, увидела другое: телефон Волынского, светящийся в его руке. Схему с катушками и проводами. Его голос, читающий странные цифры: «1870... 2023... координаты...»
— Жди сигнала, — шептал он во сне. — Ворон клюнет трижды.
А за окном, в предрассветной мгле, кто-то свистнул в два коротких, один длинный...