«— Представь, что ты не здесь. Что ты птица. Выше. Выше облаков». Корсет упал на пол с глухим стуком, и я почувствовала, как по спине побежали мурашки.
— На колени. — Он указал на ковёр, затоптанный грязными сапогами. — Покажи, как лижешь сапоги.
Пол был липким под коленями. Я наклонилась, и слёзы закапали на лакированные носки. Он рассмеялся — хрипло, будто кашлял.
— Не нравится? — Каблук врезался мне в грудь. — А вот твоя предшественница обожала это!
Из кармана он достал фотографию. Девушка с синяками под глазами, связанная у его ног. Лицо знакомое — та самая Катя из комнаты напротив, чьи всхлипывания я слышала прошлой ночью.
— Сдохла, дура. От разрыва сердца.
Он говорил дальше, но я уже не слышала. В ушах звенело, смешиваясь с гулом крови. Его руки, его дыхание, его смех — всё слилось в один сплошной кошмар.
Когда он наконец отпустил меня, я выползла в коридор, цепляясь за стену. Ноги подкашивались, а рёбра горели, будто кто-то вставил раскалённые иглы между костей.
Коридор «Белого павлина» был живым существом. Он дышал сквозняками, стонал скрипом половиц, плакал каплями конденсата на стенах. Я шла, прижимая руку к рёбрам, и мне казалось, будто старые обои шепчут имена:
«— Маша, 1871. Анфиса, 1869. Люба, удавилась в июне...»
Ирина Петровна поджидала в тени, её парик съехал набок, обнажив редкие седые волосы. В руке она держала хлыст, поглаживая рукоять, как любимую кошку.
— Жива? — Глаза её блестели, как у совы, высматривающей мышь. — В №12 тебя ждёт господин Орлов. Вежливый.
Слово «вежливый» прозвучало так, будто она сказала «палач».
Комната №12 пахла лавандой и смертью. На стенах висели портреты одной женщины — тонкие брови, печальные глаза, губы, сжатые в ниточку. Во всех она была в чёрном, будто уже носила траур по себе.
Господин Орлов сидел у окна, качая на руках куклу в свадебном платье. Лунный свет падал на его лицо, и я увидела безумие — настоящее, без масок. Левый глаз дёргался, а пальцы перебирали кружева кукольной юбки.
— Маргарита... — Он обернулся, и кукла упала на пол с глухим стуком. — Ты опоздала на семь минут.
— Я... я Лизетта... — начала я, но он вскочил, схватив меня за плечи.
— Не смей! — Его дыхание пахло камфорой и прокисшим вином. — Ты — Маргарита! Моя Марго!
Он поволок меня к шкафу, битком набитому платьями. Все одного фасона — высокий воротник, кружевные рукава, вышивка серебряными нитями. Платья пахли нафталином и слезами.
— Надень. — Он сунул мне в руки чёрное шелковое платье. — Игра начнётся, когда будешь готова.
Платье оказалось на два размера меньше. Швы впивались в кожу, а воротник душил, будто удавка. Орлов поправил складки на юбке, его пальцы дрожали.
— Совершенство. Теперь... — он указал на кровать с железными браслетами, — ...покажи, как наказывала меня.
Всю ночь я была Маргаритой.
Хлестала его плетью, кричала, что он ничтожество, смеялась над его слезами. Он рыдал, прикованный к кровати, и я вдруг поняла — это не игра. Это было наяву.
Её рука когда-то сжимала эту плеть. Её голос звучал в этих стенах. Её безумие всё ещё жило здесь, как плесень в сырых углах.
Когда он заснул, я вырвалась, оставив на полу клочья кружев и капли крови от содранных ногтей.
И дикую мысль, что возможно, мне это тоже немного понравилось.
Коридоры «Белого павлина» на рассвете были похожи на лабиринт Минотавра. Я шла, спотыкаясь о пустые бутылки, и мне казалось, будто стены смыкаются за мной.
Вдруг из тени вынырнула Ирина Петровна. В руках она держала тарелку с марципановыми пирожными, посыпанными сахарной пудрой.
— Молодец, — протянула она, и пудра осыпалась на пол, как пепел. — Орлов доволен. Говорит, ты точь-в-точь Марго.
Я взяла пирожное механически. Сахар крошился на языке, смешиваясь со вкусом крови. Вишня внутри была кислой, как слёзы.
— Он... он приковал себя...
— Знаю. — Она облизала пальцы, оставляя на губах красный след. — Его жена вешала кошек на балконе. Умерла от сифилиса. — Внезапно схватила моё запястье, впиваясь ногтями: — Но ты-то умнее, да? Не станешь делать глупостей?
Пирожное застряло в горле. Я закашлялась, и слёзы хлынули ручьём. Ирина Петровна гладила мои волосы, её голос стал мягким, почти материнским:
— Плачь, плачь, милая. Завтра ждут новые гости.
Вернувшись в комнату, я выплюнула пирожное в ночной горшок. Вишня плавала в жёлтой жиже, как капля крови в моче. За окном прокричала чайка — резко, надрывно, будто звала за собой.
В кармане платья ждала записка, переданная утром горничной: