«Чёрный ход. Полночь. Два свистка».
Бумага была смята, но слова горели, как угли.
Я достала нож, подаренный Ириной «для защиты», и воткнула его в матрас. Лезвие вошло легко, будто резало плоть.
— Они превратят меня в Маргариту, — прошептала я, глядя на отражение в треснувшем зеркале. Девушка с подведёнными глазами и губами цвета запёкшейся крови смотрела на меня, как чужая. — Или в Катю. Или в куклу с мёртвыми глазами.
Солнце всходило, окрашивая Неву в багровый цвет. Я завернула в платок пять червонцев, брошь Сони и обрывок листовки, найденный под кроватью Орлова:
Чайка крикнула снова. Я прикрыла глаза, представив её полёт — вольный, дерзкий, над серыми водами.
— Сегодня, — сказала я пустой комнате, закрывая глаза
Ночью мне приснилось, что перед тем, как закрыть глаза, я заметила на стене над кроватью царапину. Кто-то вывел ногтем:
«Беги»
И я поняла — это была Катя. Та самая Катя с фотографии. Та самая, чьё сердце разорвалось в комнате №7.
Её призрак теперь шептал мне на ухо, пока я собирала вещи:
— Беги, пока не стало поздно.
А за окном чайка кружила, будто указывая путь, а я судорожно ворочалась не в силах проснуться.
______
Добро пожаловать в новую историю. Буду благодарна за звезды и рада комментариям) Подписывайся, чтобы не потеряться
Глава 8. Бегство в тупик
Глава 8. Бегство в тупик
Но на следующий день побег не состоялся. Как и через день. Я ходила в томительном ожидании неделю, прежде чем пробил час Х.
Все это время я видела лица клиентов.
«Гостей, Лизетта!»
И готовилась. Морально и не только.
Нож я нашла на третий день, когда убирала комнату после клиента-офицера. Он оставил его на комоде, завернутым в шелковый платок с монограммой «В.Р.».
Лезвие блестело, как серебряная слеза, рукоять была обтянута кожей, отполированной до мягкого блеска. Я замерла, держа холодный металл в руке. В ушах звучал голос Ирины Петровны:
«Вещи клиентов не трогать. За воровство — порка».
Но что-то внутри сжалось, будто сама судьба протягивала мне руку. Спрятала нож под матрас, прикрыв выщербленным одеялом. С тех пор каждую ночь проверяла пальцами, на месте ли он, как ребенок, убеждающийся, что под кроватью нет монстров.
Этот нож стал моей тайной. Когда Дуня рылась в моих вещах, ища спрятанные монеты, я притворилась спящей. Когда Аграфена допытывалась, почему так часто перестилаю постель, соврала про клопов. Даже Соне, с её немым вопросом в глазах, не призналась. Нож был единственным, что связывало меня с надеждой.
Сердце колотилось так громко, что я боялась: его стук разбудит весь дом. Стояла у чёрного хода, прижимая ладонь к груди, будто могла унять бешеный ритм.
Ветер свистел в щелях, разнося запах мокрого дерева и речной тины. В кармане юбки — смятая записка от горничной:
«Два свистка — сигнал. Не опаздывай».
Пальцы нащупали рукоять ножа.
«Если это ловушка...» — мелькнула мысль, но я прогнала её. Карл говорил о свободе так искренне, его глаза горели, когда он рисовал карту подземных ходов.
Виктор шептал о новом мире, где девушки из борделей станут учительницами, швеями, даже врачами.
Из темноты донёсся первый свист — короткий, как вздох. Второй — длинный, дрожащий. Я толкнула дверь, которая заскрипела, будто предупреждая об опасности.
Виктор ждал в переулке, закутанный в чёрный плащ. Его очки блестели в лунном свете, превращая глаза в бездонные провалы.
— Где Карл? — прошептала я, озираясь. Переулок был пуст, лишь крыса шуршала в куче мусора.
— Нас ждут. — Он схватил мою руку, и его пальцы сжались, как капкан. — Карета за углом.
Мы шли вдоль канала, где лёд трещал под ногами прохожих. Фонари мигали, будто подмигивая чьей-то шутке. Я вдруг заметила — мы движемся не к окраинам, а вглубь трущоб, где дома лепились друг к другу, как пьяные нищие.
— Здесь... Здесь же нет подземных ходов. — Я остановилась, вырывая руку.
Виктор обернулся. Его лицо, обычно оживлённое, стало каменным.
— Хватит вопросов. Идём.
Карета оказалась старой телегой, запряжённой клячей с проваленными боками. Внутри, за деревянной решеткой, сидели двое мужчин в потертых мундирах. Ни Карла, ни дружеских улыбок.
— Садись. — Один из них, коренастый, с шрамом через глаз, толкнул меня на солому. В углу валялись цепи, пахнущие ржавчиной и страхом.
— Где Карл? — голос мой дрожал, но я сжала нож крепче. — Он обещал...
— Карл занят. — Виктор сел напротив, доставая из кармана фляжку. — Ты же хочешь помочь революции?
Телега дёрнулась, и я врезалась плечом в решетку. Лёд в животе растаял, превратившись в ужас.
— Вы... вы же говорили, что вывезете меня в Финляндию!
Мужчина с шрамом засмеялся, выдыхая облако табачного дыма:
— План изменился. Бордель Ирины — прикрытие для полицейских сводок. Тебя поймают с листовками, дом обыщут, а мы... — он щёлкнул пальцами, — ...найдём её переписку с градоначальником.
— Я — приманка? — слова застряли в горле.
— Революция требует жертв. — Виктор отхлебнул из фляги. — Ты или сотня других.
Нож в моей руке дрогнул. Вспомнила, как неделю назад резала этим лезвием хлеб, делясь с Соней. Как прятала его от горничных. Как верила, что он станет ключом к свободе.
— Нет. — Я вонзила нож в бедро мужчины с шрамом. Он взревел, хватая меня за волосы. Телега закачалась, кляча рванула в сторону. Второй удар пришёлся в руку Виктора, когда он попытался схватить меня. Выпрыгнула на ходу, ударившись коленом о булыжник.
— Держи её! — Виктор выстрелил из револьвера. Пуля просвистела мимо, угодив в вывеску трактира.
Бежала, не разбирая пути. Ледяной ветер резал лицо, юбка цеплялась за мёрзлые кусты. За спиной — топот сапог, ругательства. Ноги сами вынесли меня к знакомой арке — чёрному ходу «Белого павлина».
Ирина Петровна стояла на пороге, закутанная в соболиную шубу. В руке — фонарь, бросающий дрожащий свет на её лицо.
— Возвращаешься, цыпочка? — Голос её звучал... почти ласково.
Я рухнула на колени, рыдая. Рассказала всё — о революционерах, о плане подставить бордель, о переписке с градоначальником. Говорила сквозь слёзы, вытирая кровь с разбитой губы.
Она слушала молча, лишь брови чуть приподнялись, когда я упомянула полицейские сводки.
— Умница. — Она протянула руку, помогая подняться. — Значит, мозги всё же есть.
Её похвала обернулась десятью ударами плети.