«Туннель свободен».
Я сожгла его, вдыхая запах пепла. В нём не было упрёков, не было помощи. Только факт.
Мадам Элен учила новому приёму: «Невинный взгляд». Я тренировалась перед зеркалом, пока глаза не начали слезиться.
«Не влюбляйся», — шептала Ирина.
Но я уже влюбилась. В ту девушку, что смотрела на меня из зеркала — хладнокровную, расчётливую, готовую сжечь весь мир, чтобы согреть чужие руки.
________________
Привет) подписывайтесь, чтобы не потеряться. И я буду рада вашим звездам!
Глава 11. Уроки соблазна
Глава 11. Уроки соблазна
Матрона научила меня, что мужчины покупают не тело, а иллюзию. Но я еще не знала, что иллюзия может стать ловушкой для самой соблазнительницы.
— Ты не Лизка, — ее голос, словно нож, скользнул по моей шее, когда она поправляла бант на моем корсете. — Ты Лизетта. Слушай, как звучит: будто шелк рвется. Запомни — ни единого простонародного жеста. Ты дочь разорившегося барона, продавшая честь ради спасения семьи. Или сирота из монастыря, совращенная аббатисой. Не важно. Важно, чтобы он поверил, что ты особенная.
Она заставила меня повторять это имя перед зеркалом, пока я не начала вздрагивать, слыша за дверями крики горничных:
«Лизетта, клиент ждет!».
В отражении я видела лишь бледную девчонку с синяками под глазами — но Матрона била веером по пальцам, если я опускала плечи.
— Глаза вверх. Губы — как будто хочешь попросить прощения, но гордость не позволяет. Да, так... Теперь повтори: «Меня зовут Лизета де Монтень».
— Меня зовут Лизета... — голос сорвался, превратившись в писк.
— Снова! Пока не научишься говорить так, будто кадишь ладаном.
Николай пришел в дождь. Капли стекали с его поношенного плаща прямо на персидский ковер, за что Матрона позже вычла стоимость чистки из моей доли. Он стоял у камина, разглядывая не груди девушек, а гравюру над камином — «Рождение Венеры» с облупившейся краской.
— Художник, — прошипела Матрона, толкая меня вперед. — Смотри, не продешеви. У них в карманах ветер, но, если разжалобит — плюнь в лицо.
Я поправила кружевную перчатку (третий урок: «недоступное всегда дороже») и подошла, изображая легкую хромоту (седьмой урок: «уязвимость — крючок для хищников»).
— Ботинки натирают? — он повернулся, и я замерла. Его глаза были цвета мокрого асфальта — темные, но с бликами, в которых тонули все мои заученные уловки.
— Меня зовут Лизетта де Монтень, — выдавила я, как молитву. — Дочь...
— Врете, — он улыбнулся, доставая из кармана угольный карандаш. — Настоящая аристократка сломала бы веер о мою голову за такие подтеки на паркете.
Матрона закашлялась в углу — предупреждение. Я закусила губу, чувствуя, как трещит маска. Но он уже рисовал что-то на салфетке, не глядя на меня:
— Вы похожи на мою бывшую кошку. Та же гордая походка, когда у нее болела лапа.
Я не знала, как реагировать. Уроки не предусматривали насмешек над вымышленной биографией.
— Вы... художник? — спросила я глупо.
— Убийца, — он бросил смятую салфетку в огонь. Я успела разглядеть набросок женщины с кошачьими глазами. — Убиваю реальность, чтобы родилась красота. Пойдемте.
Он протянул руку, но не мне — моей тени на стене. Матрона резко встала, звякнув браслетами:
— Оплата вперед. Час — пять рублей
— У меня три, — он вывернул карманы, роняя крошки сухой краски. — И обещание.
— Обещаниями здесь ковры вышивают, — фыркнула Матрона, но я вдруг поймала его взгляд и кивнула. Сама не поняла почему.
Он не стал раздевать меня. Не стал даже прикасаться. Просто усадил у окна, где дождь чертил узоры на стекле, и начал рисовать, бормоча что-то о «линии, которая хочет сбежать из рамки». Я сидела, изображая надменность, пока не заныла спина.
— Можно сменить позу? — наконец не выдержала я.
— Ага, — он не поднял головы. — Вы же живая. Двигайтесь. Только не пытайтесь быть изящной — ненавижу кукол.
Я встала, разминая онемевшие ноги, и случайно задела вазу с иссохшими цветами. Он вскинулся, как раненый зверь:
— Стоп! Вот это... Это и есть вы настоящая.
Его пальцы, испачканные углем, обвели контур моего испуга. Я почувствовала себя обнаженной — не телом, а душой.
Когда Матрона обнаружила, что я провела с ним ночь без оплаты, она вылила на меня графин розовой воды:
— Ты что, влюбилась в бродягу?!
— Нет! Он... он рисует меня для выставки. В Академии! — я вытерла лицо, чувствуя, как поддельные ресницы отклеиваются. — Если я стану известной...
— Ты станешь посмешищем! — она схватила меня за подбородок, впиваясь ногтями в кожу. — Знаешь, как заканчивают натурщицы? В канавах, с отрезанными волосами! Потому что краска въедается в легкие, а взгляды мужчин — в душу.