Оно облегало мои формы, словно вторая кожа, оставляя достаточно для воображения, но не слишком много, чтобы не потерять интригу. Матрона говорила, что это платье — оружие, и я начинала понимать, что она права. Власть, которую я чувствовала, когда мужчины смотрели на меня, была опьяняющей.
Я больше не была той наивной девушкой, которая дрожала от страха перед каждым новым клиентом. Теперь я была Лизеттой, и я начала понимать, что могу управлять ими, как марионетками.
Николай, художник, который рисовал меня на прошлой неделе, был первой целью. Он был небогат, но в его глазах я видела что-то, что заставляло меня хотеть большего. Он не был как все остальные.
Он не смотрел на меня с голодом, а скорее с интересом, как будто пытался разгадать загадку. Но я решила не торопить события. Я знала, что он вернется, и когда это произойдет, я буду готова.
Но сегодня вечером мое внимание было сосредоточено на другом. Дверь в мою комнату открылась, и вошла Марона.
— Помогу тебе собраться, сегодня… Сегодня интересный гость.
Я прикоснулась к холодному стеклу, следя, как пальцы оставляют следы на отполированной поверхности. Отражение в зеркале было чужим: губы — алые, как раны, глаза подведены сурьмой, волосы уложены в сложную причёску, усеянную жемчужными шпильками.
Лизетта.
Имя звучало как маска, которую я надевала каждую ночь.
Сегодняшним гостем снова должен стать Волынский. Только те тот, привычный мне Алексей.
Он другой.
Более опасный, более…
— Ты будешь королевой, — сказала Матрона, появившись за моей спиной. Её тень в зеркале казалась огромной, как будто поглощала весь свет.
— Волынский не из тех, кого впечатляют дешёвые трюки. Если хочешь, чтобы он стал твоим покровителем, забудь, что у тебя есть сердце.
Я повернулась, заставляя платье шелестеть шёлком. Темно-синяя ткань с серебряными нитями облегала тело, подчёркивая каждую линию. Даже дышать в этом корсете было больно, но боль стала привычной.
— А если он увидит... — я не договорила.
— Он увидит то, что ты покажешь. — Матрона щёлкнула веером, и перья павлина зашелестели.
— Ты — актриса. Сцена готова.
Сегодня я вновь принимала в золотой зале. За это время даже успела полюбить это место. Зеркала отражали страсть и слабость мужчин, подчеркивая мою красоту.
Дверь распахнулась, и в комнату вошёл он.
Дмитрий Волынский.
Брат Алексея.
Человек, чьё имя шептали в борделе с благоговением и страхом. Он был высок, как сосна, с чёрными волосами, собранными в небрежный узел, и глазами, напоминавшими зимнее небо — холодными, но с отблесками солнца в глубине. Его взгляд скользнул по мне, медленный, как нож, разрезающий ткань.
— Мадемуазель Лизетта, — произнёс он, слегка склонив голову.
Голос — низкий, с хрипотцой, словно он только что проснулся.
— Мне говорили, вы — бриллиант в короне этого... заведения.
Я заставила губы изогнуться в улыбке, которую репетировала перед зеркалом: чуть надменной, чуть игривой.
— А вам часто приходится проверять, не стекло ли в оправе, сударь? — спросила я, поднося к губам бокал вина. Рука не дрогнула.
Он рассмеялся, и звук этот был неожиданно тёплым, как огонь в камине.
— О, вы опасны. Но я обожаю риск.
Матрона исчезла, оставив нас наедине. Я подошла к столу, наливая ему вина. Каждый шаг был рассчитан — бедра слегка покачивались, шея обнажалась, когда я наклонялась. Его взгляд обжигал кожу.
— Вы много путешествовали, Дмитрий? — спросила я, протягивая бокал. Пальцы случайно коснулись его.
— От Парижа до Константинополя. — Он принял вино, но не отпил. — Но нигде не встречал таких... загадок.
— Загадок? — Я приподняла бровь, делая глоток. Вино оставило на губах горьковатый привкус. — Или вы просто не умеете читать между строк?
Он шагнул ближе. Запах его — древесный, с оттенком дыма и дорогой кожи — обволакивал, как дымка.
— Женщины, как редкие книги. Одни — для украшения полки, другие... — его палец скользнул по моему обнажённому плечу, — требуют особого подхода.
Я не отстранилась. Вместо этого наклонилась к его уху, дыхание горячее, чем пламя свечей:
— А вы, Дмитрий Волынский, коллекционер или вор?
Он схватил меня за талию, резко притянув к себе. Корсет впился в рёбра, но я лишь закусила губу, подавив стон. Его руки были твёрдыми, как сталь, но в глазах читался азарт — он любил эту игру.
— Вы играете с огнём, мадемуазель, — прошептал он, губы в сантиметре от моей шеи.
— А вы боитесь обжечься? — Я провела ногтями по его спине, чувствуя, как мускулы напряглись под тонкой тканью сюртука.
Он рассмеялся, скидывая сюртук. Рубашка обтягивала его тело, обнажая шрам над ключицей — длинный, неровный, будто след от клинка.