Столовая блистала: хрустальные люстры, отражавшиеся в полированном столе, фарфоровые тарелки с фруктами, серебряные кубки, наполненные вином цвета крови.
Девушки, полуодетые в утренние пеньюары, болтали, смеялись, заливая в себя алкоголь, как будто это чай. Их голоса сливались в гул, напоминающий жужжание растревоженного улья.
— Лизетта, милая, садись сюда! — Аглая махнула рукой, сверкнув бриллиантовым браслетом. Её волосы, уложенные в высокую причёску, были усеяны жемчужными шпильками.
— Расскажи, как ты вчера Волынского обвела вокруг пальца. Говорят, он ушёл, как побитый пёс!
Я улыбнулась, подбирая слова. Здесь каждая фраза — монета, которую можно обменять на внимание или нож в спину.
— Он просто устал от Парижа, — ответила я, откусывая виноград. Ягоды были сладкими, как лесть. — А здесь... здесь есть на что посмотреть.
Стеша фыркнула, наливая мне бокал шампанского. Пузырьки поднимались вверх, как мысли, которые я не решалась высказать.
— Не скромничай. Ты же знаешь, что он брат того самого Волынского. Если привяжешь его — Матрона тебя на руках носить будет.
Я молчала, наблюдая, как они перебрасываются сплетнями.
Стеша — дочь разорившегося купца, Аглая — беглая крестьянка, Ирина — вдова офицера, утонувшего в Неве. Все они придумали себе биографии, как я придумала Лизетту. Но зачем?
Чтобы забыть, что мы все — птицы в одной клетке? Я поднесла бокал к губам, чувствуя, как холодное стекло прилипает к коже. Шампанское обожгло горло, но я не поморщилась.
После завтрака начались «уроки». Не те, что у девушек из общих залов: танцы, французский, умение слушать. Здесь учили другому. Мадам Элен, бывшая актриса с лицом, покрытым трещинами, как старый фарфор, учила нас смеяться над плоскими шутками старых графов.
— Смех должен звучать искренне, даже если внутри вы хотите их задушить, — говорила она, поправляя мою позу перед зеркалом.
— Представьте, что вы держите в руках их кошельки. Чем громче смех — тем тяжелее золото.
Потом был урок «незаметного воровства»: как вытащить часы из кармана, пока клиент увлечён поцелуями. Я тренировалась на манекене в бархатном сюртуке, его стеклянные глаза следили за мной без осуждения.
— Лизетта, ты сегодня с Петром, — объявила Матрона, влетая в будуар с пачкой писем. Её пальцы, унизанные кольцами, сжимали конверт с сургучной печатью.
— Инженер-изобретатель. Богат, странен, любит... экзотику. Не подведи.
Экзотика. Это слово здесь означало всё, что выходило за рамки скучных ласк. Я кивнула, проверяя в зеркале макияж: губы — темнее, глаза — подведены углем, чтобы подчеркнуть их миндалевидную форму.
Петр.
Имя звучало просто, но Матрона шептала, что он из тех, кто покупает не тела, а иллюзии.
Его кабинет напоминал лабораторию безумного учёного. Стены были увешаны чертежами с непонятными схемами, столы завалены механизмами, издававшими тиканье и жужжание.
В углу стояли часы высотой в человеческий рост, их маятник качался в такт моему дыханию. Воздух пах маслом, металлом и чем-то сладковатым — возможно, опиумом.
Петр сидел в кресле у окна, закутанный в плащ из чёрного бархата. Лицо его было скрыто в тени, только кончики пальцев, длинные и тонкие, подсвечивались дрожащим пламенем свечи.
— Вы любите игрушки, Лизетта? — спросил он. Голос — сухой, как шелест бумаги, но с лёгкой дрожью, словно шестерёнки в его горле нуждались в смазке.
Я сделала шаг вперёд, чувствуя, как паркет скрипит под каблуками.
— Зависит от того, кто ими управляет, — ответила я, заставляя губы изогнуться в улыбке.
Он засмеялся — звук был резким, как скрежет железа. Подняв руку, он повернул рычаг на стене. Лампа с реостатом медленно погасла, оставив комнату в полумраке. Из темноты донесся щелчок, и что-то холодное обхватило моё запястье.
Механические наручники, соединённые цепью с шестерёнками на стене. Я дёрнулась, но Петр поднял палец:
— Не бойтесь. Это всего лишь... эксперимент.
Его пальцы скользнули по моей спине, запуская скрытый механизм. Цепи задвигались, поднимая мои руки над головой. Металл был холодным, но через мгновение я почувствовала лёгкие вибрации — где-то заработали моторчики, и по коже поползли металлические щупальца, обёрнутые шёлком. Они извивались, как змеи, касаясь то шеи, то поясницы, то внутренней стороны бёдер.
— Вы... изобрели это? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Он вышел из тени. При свете свечи я разглядела его лицо: острые скулы, седые виски, глаза — яркие, как раскалённая сталь. На щеке красовался шрам, похожий на молнию.
— Для тех, кто ценит прогресс, — прошептал он, проводя рукой по моей шее. Его прикосновение было лёгким, как паутина, но я вздрогнула.