Он впился губами в шею, у основания, где пульс бился, как крыло пойманной птицы. Его зубы сдавили кожу, и я вскрикнула — не от боли, а от неожиданной волны желания, ударившей в живот.
— Ты хочешь этого? — он приподнял моё бедро, впиваясь пальцами в плоть. — Хочешь, чтобы я был как они?
— Ты... не можешь, — я вырвалась, перевернув его на пол. Ковёр впился в колени, но я уже сидела сверху, прижимая его запястья. Его глаза расширились — в них читался шок, восторг, ярость. — Ты художник. Ты видишь то, чего они не заметят.
Он взвыл, как раненый зверь, вывернувшись из-под меня. Его руки обхватили мою талию, подняв в воздух, прежде чем швырнуть на диван. Пружины заскрипели, когда он навалился всем весом, его брюки сползли, освобождая то, что он больше не мог скрывать.
— Я вижу тебя, — прошипел он, входя в меня резко, без прелюдий. Боль пронзила, как нож, но я впилась ногтями в его плечи, принимая её. — Вижу ту, что прячется за этими глазами...
Он двигался яростно, почти бесконтрольно, как будто хотел раствориться во мне, стереть границы между телом и душой. Его пальцы вцепились в мои волосы, откидывая голову назад, губы жгли шею, шепча слова, которых я не понимала — то ли проклятия, то ли молитвы.
— Лиз... — он застонал, и в этом звуке было столько отчаяния, что моё сердце сжалось. Его ритм сбился, тело напряглось, как лук перед выстрелом.
Я обняла его, прижав к груди, позволив ему потерять контроль, позволив себе на миг перестать быть Лизеттой. Он вздрогнул, вскрикнул, как ребёнок, и рухнул на меня, дрожа всем телом.
Мы лежали, сплетённые, потные, чужие и ближе, чем когда-либо. Его пальцы дрожали, когда он провёл по моей щеке.
— Я уничтожу тебя, — прошептал он.
— Ты уже начал, — ответила я, целуя его в веко, где дрожала слеза.
Портрет выставили в галерее на Невском. Через неделю о «Шлюхе с глазами ангела» говорил весь город. Клиенты шли толпами — купцы, чиновники, поэты. Все хотели прикоснуться к «шедевру», а значит — ко мне.
Матрона считала монеты, улыбаясь, как кот, наевшийся сметаны.
— Ты стоишь дороже, чем все девки вместе. Но... — Она сжала мое запястье, ее ногти впились в кожу. — Этот художник привлек полицию. Спрашивают, не продаю ли я несовершеннолетних для порнографии.
Я вырвала руку.
— Значит, поднимай цену. Страх увеличивает спрос.
Но страх был не только у клиентов. Девушки в борделе смотрели на меня теперь иначе. Их шепот преследовал меня по коридорам:
— Говорят, она колдунья...
— Видела ее спину? Там шрамы, как у дьявола...
— А мой клиент сказал, что у нее сифилис. От художника заразилась...
Я притворялась глухой, но однажды ночью, прячась в нише за шторой, услышала, как Аглая шептала новому гостю:
— Будьте осторожны. Она красива, но... больна. Лучше выберите меня.
Гость — юный офицер с дрожащими руками — кивнул, бросая на меня испуганный взгляд.
Я стояла перед зеркалом, втирая в синяки мазь, когда в дверь постучали. Николай вошел без спроса, его лицо было бледным, в руках он сжимал газету.
— Ты видела это? — Он швырнул на стол листок.
В рубрике «Скандалы» краснел заголовок: «Гениальный портрет или болезненная фантазия? Художник и его муза: связь с публичной женщиной ставит под угрозу нравственность общества».
Я рассмеялась, разрывая газету.
— Нравственность? Здесь? Ты наивный, Николай.
Он схватил меня за плечи, тряся, будто пытаясь разбудить:
— Они уничтожат тебя! Полиция, сплетни... Ты должна уйти!
Я вырвалась, чувствуя, как слезы жгут глаза.
— Уйти? Куда? В мир, где я — сумасшедшая или прокаженная? Нет. — Я прижала ладонь к его груди, чувствуя бешеный стук сердца. — Я останусь. И буду драться.
Он ушел, хлопнув дверью. А я осталась с осколками газеты и тишиной, которая звенела, как разбитое стекло.
Матрона повысила цену. Теперь за час со мной просили столько, сколько раньше — за ночь. Клиенты приходили, жаждущие «прикоснуться к искусству», но их руки были грубее, глаза — алчнее.
Аглая и другие девушки больше не скрывали ненависти. Они «забывали» подать мне вино, «случайно» рвали платья, смеялись, когда я проходила мимо:
— Смотрите, сама Венера! Только Венера не болела дурной болезнью!
Я молчала. Но однажды ночью, найдя на своей постели дохлую крысу с запиской «Умри, заразная», я поняла — игра втерлась в плоть.
Николай прислал письмо: «Беги. Они тебя сожрут».
Я сожгла его, вдыхая запах пепла. Бежать было некуда. Здесь, среди зеркал и сплетен, я была королевой. И королевы не сдаются — даже когда трон начинает тонуть в крови.
Глава 16. Языки пламени и ртутные слёзы