Глава 16. Языки пламени и ртутные слёзы
Ночь началась с шепота. Не с поцелуя, не с привычного стука в дверь, а с тихого, влажного звука, будто кто-то лизал рану. Я сидела на краю кровати, поправляя ленту на чулке, когда дверь приоткрылась без стука.
Он вошел, как тень — высокий, в черном сюртуке с серебряными пуговицами, лицо скрыто под полями цилиндра. Запахло мокрой шерстью и чем-то сладковато-гнилым, как перезревшие сливы.
— Мадемуазель Лизетта? — Голос у него был странный — сиплый, с бульканьем на конце фраз, словно в горле застрял комок ртути. — Мне сказали... вы умеете молчать.
Я кивнула, закусывая внутреннюю сторону щеки. Его руки, обтянутые в перчатки из тончайшей кожи, сняли цилиндр.
Лицо оказалось молодым, но изъеденным оспинами, будто кто-то прошелся по нему раскаленным шилом. Глаза — два черных уголька, горящих в глубоких впадинах.
— Вы будете... особенным гостем? — спросила я, делая вид, что поправляю подвязку. Шелк шелестел, как змеиная кожа.
Он не ответил. Его перчатки упали на пол с мягким шлепком. Пальцы — длинные, бледные, с ногтями, подстриженными под корень — дрожали, расстегивая мой корсет.
— Лежите, — прошипел он.
— Не двигайтесь. Не дышите.
Его язык был холодным. Первый поцелуй он положил мне на коленную чашечку — медленный, влажный круг, заставивший мурашки побежать по спине. Потом двинулся выше, оставляя за собой мокрый след, будто улитка ползла по коже.
Когда он добрался до внутренней стороны бедра, я невольно сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони.
— Вы... любите это? — спросила я, пытаясь отвлечься от противного ощущения. Его слюна была липкой, как сироп.
Он поднял голову. В уголках губ блестела влага.
— Люблю вкус, — прошипел он. — Ваш... вкус. Горечь страха. Сладость лжи.
Его язык вновь заскользил по коже, теперь уже между ног. Я зажмурилась, представляя, что это Николай — его грубые губы, его руки, пахнущие скипидаром. Но фантазия рассыпалась, когда незнакомец впился зубами в нежную плоть. Боль пронзила, как электрический разряд.
— Не кусайте! — я рванулась, но он прижал мои бёдра к матрасу с силой, неожиданной для его тщедушного тела.
— Тише, — он засмеялся, и звук этот напомнил мне хлюпанье воды в засоренной канализации. — Иначе я расскажу всем, что нашёл у вас... интересную родинку. Там, где не положено.
Ледяной комок страха упал в желудок. Он провёл языком по губам, его глаза блестели, как у кошки, поймавшей мышь.
— Продолжим?
Утром я отмывалась в медном тазу до тех пор, пока кожа не покраснела. Его слюна въелась в поры, оставив послевкусие медной монеты на языке. Матрона влетела без стука, швырнув на кровать свежий номер газеты.
— Поздравляю, звезда. Теперь ты не только шлюха, но и прокажённая.
В разделе светской хроники красовалась карикатура: я в короне из шприцов, окружённая толпой мужчин с пятнами на лицах. Заголовок орал:
«Муза порока: опасна ли красота?»
— Это Аглая, — прошипела я, сминая газету. — Она распускает слухи...
— Неважно, кто! — Матрона ударила хлыстом по спинке кресла. Обивка распоролась, выпуская клочья конского волоса. — Сегодня все идёте к доктору. Весь квартал проверяют.
Очередь извивалась змеёй через грязный двор, цепляясь за облупленные стены домов. Я замерла на пороге, втянув воздух, пропитанный запахом дешёвого табака, луковой шелухи и гноя.
Эти женщины не были похожи на обитательниц «Белого павлина». Если мы напоминали фарфоровых кукол — с напудренными щеками, шёлковыми лентами в волосах — то здесь собрались тени, сошедшие с картин Босха.
Первой бросилась в глаза девушка в ситцевом платье, перешитом из занавески. Грубые швы топорщились на её плечах, а подол, некогда украшенный вышитыми розами, теперь был покрыт бурыми пятнами.
Она стояла, обхватив себя за живот, и я заметила, как сквозь дыру на локте просвечивает кожа — жёлтая, с фиолетовыми прожилками, будто пергаментная бумага. Её волосы, некогда русые, спутались в колтун, где белели яйца вшей.
— Двигайся, падаль! — крикнул охранник, тыча палкой в спину старухи, сидевшей на корточках передо мной. Та закашляла, выплюнув в грязь комок слизи с кровавыми прожилками.
На её шее шевелилось что-то похожее на опухоль — багровый мешок с жидким содержимым, перевязанный грязным платком. Я отвернулась, но тут же наткнулась взглядом на пару близняшек.
Им не могло быть больше четырнадцати. Одеты они были в одинаковые серые рубахи, перехваченные верёвками вместо поясов.
Лица — восковые, с синевой под глазами — казались слепками друг друга. Старшая прижимала к груди тряпичную куклу с оторванной головой, младшая сосала палец, на котором чернел некроз. Их ноги, босые и покрытые язвами, слипались в лужах дождевой воды, смешанной с мочой.