— Ты из «Павлина»? — прошипела женщина за моей спиной. Я обернулась: передо мной стояла великанша с плечами грузчика, в мужском пиджаке, застёгнутом на одну пуговицу. На её лице красовался шрам — от виска до подбородка, будто кто-то провёл раскалённым серпом.
— Смотри не дыши на нас, аристократка. Чистюлям тут не место.
Кто-то засмеялся — хрипло, с бульканьем. Я увидела девушку, прислонившуюся к забору. Её платье, когда-то голубое, потемнело от грязи, на груди зияли дыры от сигаретных ожогов.
Но страшнее всего были глаза — мутные, с жёлтыми белками, как у мертвеца из лагерной братской могилы. Она чесала руку, с которой слезала кожа, обнажая мокнущее мясо.
— Водки... — прохрипела та, протягивая к моей сумочке когтистые пальцы. — Хоть глоток...
Я отпрянула, наткнувшись на другую очередь — эту, похоже, пригнали из подземных притонов за рекой. Девушки стояли, обнявшись, как стая испуганных зверьков. На их шеях блестели железные ошейники с шипами — метка «хозяина», сдающего их в аренду грузчикам.
Одна, с выбитыми зубами, пыталась прикрыть рваную юбку, сквозь которую виднелись полосы от плети. Другая, с лицом ребёнка и животом восьмого месяца, плакала беззвучно, сжимая в руке иконку с отколотым ликом святой.
— Шестьдесят девятая! — гаркнул санитар, выволокший из кабинета девчонку в окровавленной сорочке. Она шаталась, держась за стену, из-под юбки сочилась красно-чёрная жижа. — Шестьдесят девятая, слышишь? Или тебе номер на лоб выжечь?
Я вдруг осознала запах. Не просто вонь немытого тела — сладковатый дух гниющего мяса, едкий смрад рвоты и что-то химическое, вроде уксуса, смешанного с медным купоросом. Мои собственные духи с нотками жасмина казались здесь кощунством.
— Смотри... — Стеша тронула меня за рукав, указывая на пару у парадной.
Две женщины поддерживали третью — тощую, как скелет в тряпье. Её лицо было покрыто язвами, из которых торчали белые черви. Они шевелились, когда она дышала, падая на плечи подруг.
— Чумная... — прошептала Стеша, крестясь. — Господи, пронеси...
Я сглотнула комок тошноты. В «Белом павлине» болезни прятали: мазали свинцовыми белилами, заливали опиумной настойкой.
Здесь же смерть витала открыто — в каждой харкающей кровь груди, в каждом гноящемся шраме. Эти женщины не были похожи на людей — скорее на кукол, которых долго ломали, а потом выбросили в канаву.
Когда очередь двинулась, я наступила на что-то мягкое. Оглянувшись, увидела младенца — синего, с впалыми щеками, завёрнутого в газету. Кто-то выбросил его прямо под ноги идущим.
— Не гляди, — рыкнула великанша, заслоняя собой ребёнка телом. — Твой черёд будет.
В кабинете доктора Зибеля пахло уже иначе — хлоркой, перегаром и страхом. Но даже здесь, среди блестящих инструментов, я не могла избавиться от ощущения, что сквозь трещины в полу лезут щупальца того ада, что остался за дверью.
Внутри пахло карболкой и горелой плотью. Доктор Зибель — толстяк с луковичным носом и окровавленным фартуком — тыкал деревянной палочкой между ног каждой девушки, бормоча:
— Открывай шире. Нет, шире! Ты что, впервые на осмотре?
Когда подошла моя очередь, я увидела, как он вытирает палочку о край стола, оставляя желтоватый след. Его пальцы, обмотанные грязными бинтами, впились в мои бёдра.
— Ну-ка, красавица, покажи, чем ты весь город заразила.
Он ковырялся во мне, будто выуживая монету из фонтана. Потом откинулся на стуле, щёлкая языком:
— Чиста. Пока что. Следующая!
За мной в кресло плюхнулась девчонка лет шестнадцати из борделя «Алый фламинго». Когда доктор ввёл ей зеркало, она завизжала:
— Там... там ничего нет! Я здорова!
— Молчать! — Зибель схватил шприц с мутной жидкостью. — Это ртутный раствор. Для профилактики.
Она билась, как рыба на крючке, когда игла вошла в бедро. Из ранки потекла серебристая капля. Девушка закричала так, будто ей резали горло, а не делали укол.
— Следующая! — рявкнул доктор, вытирая руки о волосы пациентки.
Я выбежала на улицу, едва не столкнувшись с Аглаей. Она стояла, прислонившись к стене, с сигаретой в дрожащих пальцах.
— Ну что, чиста? — её губы искривились в подобие улыбки. — Не волнуйся. Скоро все узнают правду.
Матрона устроила разборки в красной гостиной. Аглаю привязали к позорному столбу — резной колонне, оставшейся от прежних владельцев особняка.