— Ты что, забыла, где твоё место? — Матрона кружила вокруг неё с плетью, как стервятник. — Среди грязи и блох?
Первый удар оставил алую полосу на спине. Аглая вскрикнула, но тут же закусила губу. Второй удар — третий. Кровь закапала на паркет, сливаясь с узором из вишен.
— Будешь помнить? — Матрона приподняла подбородок Аглаи кончиком плети.
Та плюнула ей в лицо кровавой слюной:
— Она заплатит. Клянусь... она заплатит.
В ту ночь я не спала. Где-то за стеной Аглая стонала, а в окно бился мотылёк, пытаясь добраться до огня. Я прижала ладони к животу, чувствуя, как там, под кожей, уже зреет новая ложь — страшнее любой болезни.
_____________
Буду рада вашим комментариям и звездам) Подписывайтесь, чтобы не потеряться)
Глава 17. Тени больных свечей
Глава 17. Тени больных свечей
Дождь стучал в окно, как назойливый клиент, требующий внимания. Я сидела на краю кровати, разглядывая в треснувшем зеркале свое отражение. Бледная кожа, синяки под глазами, едва прикрытые свинцовыми белилами.
Но сегодня меня мучило не это. Рука сама потянулась к низу живота, будто пытаясь нащупать невидимую угрозу. После той очереди у доктора Зибеля, после криков девчонки с ртутью в венах, страх въелся в кости.
Я закрыла глаза, пытаясь вспомнить хоть что-то из прошлой жизни — антибиотики, презервативы, что угодно. Но память выдавала лишь обрывки: рекламу по телевизору, школьные уроки, забитые шутками одноклассников. Бесполезно.
— Эй, Лизетта, ты живая? — Дверь распахнулась, ввалилась Соня с подносом. На нем дымилась овсянка с комками, похожими на засохший гипс. — Матрона сказала, если не будешь есть — зальёт в горло насильно.
Я машинально взяла ложку, размазывая кашу по тарелке. Соня присела рядом, её пальцы, вечно обмотанные грязными бинтами, теребили край фартука.
— Ты... про ту очередь всё думаешь? — спросила она, понизив голос. — Я ночью вскочила — кажется, у меня на руке пятно. Оказалось, краска с платья полиняла. — Она засмеялась нервно, показывая синеватый развод на запястье.
— А у нас кто-нибудь болел? — вырвалось у меня. — Сифилисом. Или... чем там ещё.
Соня замерла, будто я спросила про убийство. Её глаза метнулись к двери, потом она потянула меня в угол, за ширму с выцветшими павлинами.
— Ты с ума сошла такие вещи спрашивать? Если Матрона услышит...
— Я слышала, как Аглая шепталась с купцом. Говорит, у меня вся кровь гнилая. — Я сжала её рукав. — Соня, ради Бога. Ты же видела, что там делают с больными.
Она облизала потрескавшиеся губы, опустив глаза. За стеной засмеялись клиенты, чей-то бокал разбился о пол.
— Была одна... Катерина. Её в прошлом году привезли с Волги. Красивая, как икона. — Соня выдохнула, рисуя пальцем узор на пыльном полу. — Сначала у неё на спине пятна пошли — красные, с медным отливом. Матрона велела мазать уксусом с перцем. Потом... потом волосы стали лезть. Она носила парик из конских хвостов. Потом...
Голос Сони сорвался. Она схватила кувшин с водой, жадно глотнула, обливая подбородок.
— Потом у неё нос провалился. — Шёпот стал едва слышным. — Как будто кость под кожей растаяла. Она пряталась под вуалью, но клиенты жаловались на запах. Один купец сказал, что у неё изо рта пахнет могилой. Матрона выгнала её в подсобку. Мы слышали, как она ночами кричала... Потом пришли санитары и увезли в корзине. Говорят, сожгли за городом.
Я вжалась в стену, чувствуя, как мурашки ползут по спине. Соня вдруг схватила мою руку:
— Ты никому не говори, что я тебе рассказывала. Матрона запретила вспоминать Катю. Говорит, это навлекает беду.
Она выскользнула из комнаты, оставив меня наедине с холодной овсянкой и образами гниющей плоти.
Обед в столовой превратился в пытку.
Я ловила взгляды девушек, пытаясь угадать: у кого под румянами язвы, у кого под корсетом скрываются пятна. Дуня, обычно болтливая, сегодня молча ковыряла вилкой в селёдке. Её шея была плотно обмотана шёлковым шарфом.
— Дуня... — я наклонилась к ней, — у тебя... всё в порядке?
Она резко отодвинулась, опрокинув кружку с квасом. Жидкость растеклась по скатерти, как коричневая кровь.
— Отстань! — прошипела она. — Ты что, доктор теперь? Или стукач Матроны?
Её реакция сказала больше слов. Я встала, направляясь к Аграфене — та сидела одна, методично разрывая хлеб на крошки.
— Аграфена, — я села напротив, блокируя ей путь к бегству, — как вы... как вы предохраняетесь? От болезней.
Она медленно подняла глаза. Её лицо, обычно надменное, сейчас выглядело усталым, как у старухи.
— Выжившие не болтают, новенькая. — Она бросила крошку голубю, сидевшему на подоконнике. Птица клевала жадно, с хрустом проглатывая хлеб.