День прошёл в тумане. Я подавала генералу виноград, ловко снимая кожицу ногтями, смеялась стеклянным смехом над его плоскими шутками про «бабью долю», а сама ловила себя на том, что вздрагиваю от каждого скрипа двери.
Сон смешался с реальностью: когда он потянулся за бокалом, мне показалось, что его пальцы покрываются чёрными пятнами, как у того чиновника из кошмара. Из кладовой доносился запах гнилой плоти — или это ветер принёс вороватый аромат с улицы, где ночью чистили сточные канавы?
— Ты сегодня как сонная муха, — цокнула языком Матрона, застав меня в коридоре. Она впилась в мою руку ногтями, оставляя полумесяцы на коже, и повернула лицо к свету фонаря.
— Клиенты жалуются. У тебя глаза, как у загнанной лисы. И пахнет от тебя страхом — вытри его, пока я не сделала это сама.
Я вырвалась, едва сдерживая дрожь в коленях.
— Просто... плохо спала.
— Найди способ выспаться. Или я найду его за тебя.
Она швырнула мне в лицо флакон с опиумными каплями. Стекло ударило по скуле, но я поймала его на лету, спрятав в карман. Выбросить — значило вызвать гнев. Принять — потерять контроль. Я закусила губу, пока не почувствовала вкус крови.
Вечером, когда солнце уже кренилось к горизонту, окрашивая стены в цвет запёкшейся раны, Матрона втолкнула меня в будуар:
— Твой клиент — Дмитрий Волынский. Не испорти. Он платит втрое.
Сердце ёкнуло, будто сорвалось с цепи. Он сидел в кресле у камина, листая книгу в кожаном переплёте. Огонь играл на его профиле, подсвечивая шрам на скуле — тонкий, как след от клинка. На столе стоял бокал с коньяком, но он не притрагивался к нему.
— Вы всё ещё читаете клиентам, мадемуазель? — спросил он, не поднимая глаз со страниц. Голос звучал спокойно, но в нём дрожала стальная нить.
Я замерла у двери, пальцы вцепились в косяк так, что суставы побелели. Почему именно он? Почему сегодня, когда нервы истерзаны до кровавых лоскутов?
— Я... не понимаю, о чём вы.
Он захлопнул книгу, медленно поднялся. Его тень накрыла меня, и я невольно отступила к стене, спиной натыкаясь на холодные обои с выцветшими розами.
— Вы дрожите. Боитесь? Или стыдитесь? — Он приблизился, и я почувствовала запах его кожи — дым, железо и что-то горькое, как полынь.
Я сделала шаг вперёд, заставляя себя улыбнуться. Улыбкой №3 — «Сдержанный вызов».
— Страх — роскошь, которую я не могу себе позволить.
— Лжёте. — Его рука молнией вцепилась в моё запястье. Больно. — Вы боитесь. Сейчас... и тогда, когда я подарил вам Бодлера.
Кровь отхлынула от лица. Рука потянулась к груди, где под корсетом спрятан ключ от потайной ниши. Как он узнал?
— Не волнуйтесь, я не жандарм. — Он усмехнулся, будто читая мысли. — Просто... наблюдатель.
Он протянул книгу — «Цветы зла», ту самую, что лежала под половицей. Страницы пахли дымом и предательством.
— Вы не открыли её. Почему?
Я взяла книгу, стараясь не коснуться его пальцев.
— Я не умею читать по-французски.
Ложь выскользнула сама собой, но он рассмеялся — низко, беззвучно, как человек, привыкший скрывать даже дыхание.
— Не надо врать, Лизетта. — Его пальцы скользнули по моей шее, заставив кожу покрыться мурашками. — Вы — как открытая книга. Слишком... прозрачная.
Он толкнул меня к кровати. Я упала на покрывало, вышитое чужими руками, а он навис сверху, прижав ладонью запястья к шелку. Его губы нашли моё ухо:
— Вы боитесь связаться с нами. Но ваше сердце бьётся так, будто хочет вырваться...
Я попыталась вывернуться, но его колено впилось мне между бёдер, парализуя движение. Гнев и страх смешались с чем-то острым, горячим, пульсирующим внизу живота.
— Прекратите... — прошептала я, но голос дрогнул.
— Лжёте снова. — Он прикусил мою нижнюю губу, пока не выступила кровь. Боль пронзила, как удар кинжала, и я вскрикнула, но его рот заглушил звук.
Поцелуй был жестоким, жадным, словно он хотел выпить всю ложь, весь страх. Рука рванула шнуровку корсета, пальцы впились в обнажённые рёбра.
Я вцепилась ему в волосы, пытаясь оттолкнуть, но тело предательски ответило — спина выгнулась, ноги обвили его бёдра. Мы боролись, как враги, как союзники, как два трупа, оживших на миг в этом проклятом доме. Его зубы оставили синяк на ключице, мои ногти — кровавые полосы на спине.
— Вы... ненавидите меня... — выдохнула я, когда его губы скользнули к груди.
— Нет. — Он поднял голову, глаза горели, как угли. — Я вижу себя в вас. Мёртвых, но ещё дышащих.
Он вошёл в меня резко, без предупреждения. Боль смешалась с тем странным наслаждением, что рождается на грани жизни и гибели. Я впилась зубами в его плечо, заглушая стон, а он отвечал ударами бёдер, будто хотел разбить эту клетку из страха и лжи.