— Зачем вы здесь? — мои пальцы сжали его запястье. — Матрона продаст вас жандармам за полцены, если узнает, что вы...
— Что я что? — он вырвался, и впервые за всё время я увидела в нём злость. — Строю машину времени? Мечтаю?
Он схватил со стола бронзовый цилиндр, похожий на часовой механизм, и сунул мне в руки.
— Помните нашу первую ночь? Вы сказали, что мечтаете о месте, где можно дышать, не вдыхая чужой грех. Я записал каждое слово.
Я вспомнила. Год назад он пришёл сюда дрожащим юнцом, едва не плача от стыда, когда я расстёгивала его пояс. Тогда он говорил о теориях какого-то учёного, о «четвёртом измерении», а я слушала, пряча усмешку.
Но к утру, когда он заснул, обняв меня как ребёнок мать, я шептала ему о мечте — о поле подсолнухов, где можно бежать, не оглядываясь на прошлое.
— Вы построили цирковой трюк, — я бросила механизм на кровать. — И принесли его сюда, чтобы купить мою улыбку подешевле.
— Это не трюк! — он схватил мои плечи, и я почувствовала силу, которой в нём раньше не было. — Он работает! Пусть не полностью, но... Он вдруг замолчал, доставая из кармана ключ-цепочку. — Вставьте в верхний паз. И закройте глаза.
Я колебалась, но его взгляд — смесь безумия и надежды — заставил повиноваться. Ключ щёлкнул. Цилиндр завибрировал, наполнив комнату жужжанием, словно внутри него заперли тысячу пчёл.
— Теперь представьте... то самое поле.
Я зажмурилась. И увидела.
Солнце. Не бледное, как здесь, а золотое, тяжёлое, как слиток. Воздух пахнет не помоями и ладаном, а травой и дождём. Я бегу, и платье не цепляется за колючки, потому что на мне... брюки? Рубаха, развевающаяся на ветру. А вдали — город, но не из кривых домов и грязи, а из стекла и стали, сверкающий, как новенький пятак. И дети. Девочка с моими глазами зовёт: «Мама!»
— Нет! — я швырнула цилиндр об стену. Бронза треснула, выбросив искры. — Это колдовство! Или безумие!
Пётр побледнел, но не стал поднимать обломки.
— Это наука. В будущем люди научатся путешествовать между мирами... как между станциями. — Он подошёл ближе, и я почуяла запах металла и чернил.
— Но машине нужна энергия. Не уголь или пар, а... эмоции. Воспоминания. Боль.
Я засмеялась. Горько, как полынь.
— Значит, я — ваша топка?
— Вы — проводник! — он схватил мои руки, прижимая их к груди. Его сердце билось в ритме сломавшегося механизма. — Той ночью... ваша боль была такой сильной, что я увидел её. Как чёрный вихрь. И понял — её можно превратить в свет.
Я вырвалась, отступив к окну. Запотевшее стекло холодило лоб.
— Вы говорите как Дмитрий. Только он предлагал смерть, а вы — побег.
— Волынский? — Пётр сморщил лоб. — Этот мясник из Третьего отделения?
Я кивнула, не в силах вымолвить имя. Пётр вдруг засмеялся — резко, нервно.
— Он ищет меня. Думает, я делаю бомбы. А я... — он махнул на чертежи. — Строю машину, которая сделает его жандармов ненужными.
Дождь забарабанил сильнее. Где-то внизу зазвенела разбитая бутылка — Матрона кричала на кухарку. Я повернулась к Петру, изучая его лицо.
— Почему вы верите в этот бред?
— Потому что видел! — он рванул ворот рубахи, обнажив шрам над ключицей. — В мастерской. Когда запустил прототип... он выжег мне кожу. Но я видел — город без голода, дома, где дети учатся, а не продаются!
Его голос сорвался. Внезапно он обнял меня, прижав голову к плечу.
— Я не смогу закончить её один. Мне нужна ваша вера... или ваша ненависть. Всё, что горит.
Я стояла, не двигаясь, пока он дрожал, как осиновый лист. Его слёзы жгли кожу сквозь ткань. И я... заплакала в ответ. Потому что впервые за годы кто-то просил не тела, не фальшивых стонов, а веры.
— Что будет, если я соглашусь?
Он отстранился, вытирая лицо рукавом.
— Через неделю я вернусь с машиной. Мы активируем её здесь, в этой комнате. И... исчезнем.
— Исчезнем?
— В глазах мира — да. Но на самом деле... — он тронул мой висок. — Здесь родится новая реальность. Где мы свободны.
Я закрыла глаза, представляя это. Поле. Ветер. Ни криков Матроны, ни запаха горелой плоти. Но за этим миражом вставали другие образы: Соня, бьющаяся в судорогах от опиума; Дмитрий, вонзающий кинжал в грудь предателя; девочки из «Алого фламинго», горящие заживо.
— А они? — прошептала я. — Те, кто останется здесь?
Пётр замолчал. Его дыхание стало тяжёлым.
— Мы не можем спасти всех. Но если наш побег удастся... может, это даст им надежду.
Я засмеялась. Теперь уже истерично, до боли в рёбрах.
— Надежда? Здесь её съедают, как крысы сало!