Он схватил моё лицо, заставив замолчать. Его губы прижались к моим — жёстко, отчаянно. Я укусила его за нижнюю губу, чувствуя железный вкус крови, но он не отступил.
Его руки рвали шнуровку корсета, пальцы впивались в бёдра, словно он хотел вырвать боль из плоти.
Мы упали на кровать, и я позволила ему всё — не потому что хотела, а потому что в этом безумии была доля правды. Его страсть, смесь отчаяния и веры, напоминала мне Дмитрия. Но если Волынский брал силой, Пётр... умолял.
— Лиза... — он шептал, входя в меня. — Вы... вы как эта машина... В вас столько силы...
Я впилась ногтями ему в спину, заглушая стон. Его слова смешивались с гулом дождя за окном. Я закрыла глаза, представляя то поле. Девочку. Себя — не сломленную, не проданную. И вдруг...
Боль. Острая, как удар ножом. Я закричала, но звук потерялся в грохоте. Комната заполнялась дымом. Дмитрий стоял в дверях, пистолет в руке. Пётр... Пётр лежал на полу, кровь растекалась по чертежам. «Предательница», — шептал Волынский, целясь мне в лоб...
— Нет! — я оттолкнула Петра, едва не свалив его на пол.
Он упал на колени, тяжело дыша.
— Лиза... что...
— Уходите, — я натянула разорванное платье, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Пока не поздно.
Он одевался молча, собирая обломки цилиндра. У двери обернулся:
— Я вернусь через неделю. Если вы... если передумаете.
Когда дверь закрылась, я опустилась на пол, прижавшись лбом к холодным половицам. Там, в тайнике, лежали два выбора: кинжал Дмитрия и обгоревшие страницы Бодлера. Но теперь к ним добавился третий — осколок бронзы, всё ещё хранящий тепло рук Петра.
Ночью, когда дом затих, я достала чертежи, которые подобрала тайком. Формулы, схемы, расчёты... И посреди них — рисунок: два силуэта, держащихся за руки на фоне странного аппарата.
Подпись:
«Л. и П., начало новой эры».
Я сжала бумагу в кулаке, но не смогла её разорвать. Вместо этого спрятала обратно, вместе с осколком.
— Дура, — прошептала я луне в окне. — Сказки — для детей. А мы здесь все давно мертвы.
Но когда ветер принёс запах гари с улицы — горел ещё один дом — я поймала себя на мысли: а что, если его машина и есть тот самый кинжал, который может перерезать петлю времени?
Ответа не было. Только дождь, стучавший в такт сломанным часам в моей груди
Глава 20. Три маски одного ада
Глава 20. Три маски одного ада
Дождь стучал в окна уже третьи сутки, словно небеса решили превратить город в гигантскую лужицу, где тонули последние проблески надежды.
Я сидела в своей комнате, перебирая осколки бронзового цилиндра Петра, словно монах, отсчитывающий чётки. Каждый осколок напоминал о том, что могло бы быть: холодный металл, выщербленный край, царапина, похожая на карту неизведанного мира.
Через час должна была прийти Матрона за «платой за неделю» — так она называла те дни, когда клиенты требовали меня чаще других. Под половицей лежали кинжал Дмитрия, свёрток с опиумом, который я стащила у Сони, и потрёпанный томик Бодлера, чьи страницы пахли пеплом и отчаянием. Но сегодня всё это казалось ненужным. Даже надежда.
Окно было затянуто грязной шторой, но сквозь неё пробивался тусклый свет, окрашивая стены в цвет запёкшейся крови. Я прижала ладонь к холодному стеклу, чувствуя, как дрожь бежит от кончиков пальцев к плечам.
Вспомнила Петра: его горящие глаза, дрожащие руки, шепот: «Мы исчезнем. Вместе». Потом — Дмитрия: шрам на скуле, запах стали, его голос, режущий, как лезвие: «Ты уже мертва». И Николая... Николая я не знала. Но орден на его мундире сверкал так, будто был выкован из льда.
— Лизавета! — дверь распахнулась, и в проёме возникла Соня. Её лицо, обычно бледное, как восковая свеча, теперь отливало серым. Глаза были расширены, словно она увидела призрак. — Собирайся. Внизу... трое. Все сразу.
— Трое? — я уронила осколок. Он звякнул о пол, как предсмертный хохот.
Соня шагнула внутрь, захлопнув дверь. Её пальцы вцепились в мой рукав, оставляя морщины на тонкой ткани.
— Волынский, тот сумасшедший с часами... и новый. Какой-то барин в орденах. — Она перекрестилась, задевая деревянный крестик на шее. — Матрона рвёт и мечет. Говорит, если не успокоишь — в подвал. А там...
Она не договорила. Мы обе знали, что в подвале: сырые стены, цепи на потолке и крысы, которые грызли пальцы, если заснёшь.
Я встала, поправляя платье — лиловое, с выцветшими розами на подоле. В зеркале мелькнуло лицо с тёмными кругами под глазами — лицо женщины, которую слишком долго делили на части.
Губы, подведённые сурьмой, напоминали шрам. Волосы, собранные в небрежный узел, уже давно потеряли блеск.