— Соня... — я повернулась к ней, но она уже выскользнула в коридор, оставив за собой шлейф запаха ладана и страха.
Холл борделя напоминал театр абсурда. Дмитрий стоял у камина, чистя ногти кинжалом, будто готовился к дуэли. Его тень плясала на стене, изгибаясь в такт пламени.
Пётр сидел на краю дивана, теребя саквояж, из которого торчали пружины, шестерёнки и свёрток в масляной бумаге. Его пальцы дрожали, перебирая механизм, похожий на карманные часы.
А третий — незнакомец в мундире с орденом Святой Анны на груди — расхаживал вдоль стены, покрикивая на девушек:
— Где эта ваша Лизетта? Я плачу не за то, чтобы ждать!
Его голос гремел, как гром среди ясного неба. Лицо, обветренное и грубое, выдавало в нём военного. Но орден сверкал слишком ярко для простого солдата — это был человек из свиты, приближённый к власти.
Матрона металась между ними, как коршун над падалью. Её шёлковое платье шуршало, словно змеиная кожа, а глаза бегали от одного клиента к другому, высчитывая выгоду.
— Господа, умоляю, в разных комнатах... У нас есть изящные девицы... Варя, Аглая...
— Я пришёл за тем, за чем платил, — Дмитрий вонзил кинжал в стол. Дерево треснуло, и лезвие застыло, дрожа от удара. — И не намерен делить.
Пётр вскочил, роняя саквояж. Пружины выкатились на пол, змеясь у его ног.
— Она не вещь! — он рванулся вперёд, но барин в мундире преградил ему путь, упёршись ладонью в грудь.
— Тише, механик. Твои игрушки никому не интересны. — Он повернулся к Матроне, доставая из кармана бумагу с печатью:
— Я — полковник Николай Сергеевич Ржевский. И если через пять минут Лизетта не будет здесь, ваш дом закроют за «подрыв устоев». А вас... — он усмехнулся, — отправят туда, где даже крысы дохнут от скуки.
Девушки на лестнице зашептались, прикрывая рты руками:
— Говорят, он из личной охраны царя...
— А Волынский-то из Третьего отделения...
— Механика в прошлый раз жандармы искали... Говорят, бомбы делает...
Матрона побледнела, как мел. Её пальцы сжали веер так, что костяные спицы треснули.
— Лизавета! — её крик разрезал воздух, как нож.
Я спустилась, держась за перила. Каждая ступенька казалась горой. Три пары глаз впились в меня: Дмитрий — холодных, как сталь; Пётр — горячих, как угли; Николай — оценивающих, как барин на рынке рабов.
— Господа, — я сделала реверанс, улыбкой №4 — «Смиренная покорность». — Меня хватит на всех. Но, может, вы предпочтёте... поторговаться?
Молчание повисло, как петля. Даже дождь за окном стих на миг.
Николай первым нарушил тишину.
— Она издевается! — он хлопнул ладонью по столу, заставив вздрогнуть девушек на лестнице. — Я требую...
— Требуешь? — Дмитрий медленно повернулся к нему. Его голос звучал спокойно, но в нём дрожала стальная нить.
— Ты, который прячет трусость за орденами? Твои «подвиги» в газетах — сказки для лохов. Настоящая война пахнет кровью, а не духами.
Пётр шагнул между ними, размахивая каким-то механизмом. Его глаза горели лихорадочным блеском:
— Она не ваша! Я обещал ей свободу! Сегодня ночью мы...
Смех Дмитрия прозвучал, как удар хлыста:
— Свободу? — он вырвал механизм из рук Петра и швырнул его в камин. — Ты принёс ей смерть. Твои чертежи уже на столе у моего начальника. Через час здесь будут жандармы.
Николай выхватил пистолет, щёлкнув курком. Звук эхом разнёсся по холлу:
— Прекратите болтовню! Лизавета, ты идёшь со мной. Эти два сброда...
Матрона вдруг вскинула руки, загораживая собой лестницу. Её голос дрожал, но в нём слышалась сталь:
— В комнату! Все четверо! Пусть сама решит!
Комната с красными шторами казалась клеткой. Алый шёлк поглощал свет, превращая пространство в кровавый туман. Мужчины сели вокруг стола, как игроки перед дуэлью. Я стояла у двери, чувствуя, как пот стекает по спине, пропитывая корсет.
— Лиза, — первым начал Пётр. Его пальцы нервно перебирали обломки механизма, который он подобрал у камина. — Машина готова. Сегодня ночью мы... мы сможем уйти. В место, где нет ни боли, ни страха.
— Не слушай его, — перебил Дмитрий. Он развалился в кресле, положив сапоги на стол. Кинжал лежал перед ним, как аргумент.
— Он приведёт тебя на виселицу. А я... Он швырнул на стол кошель, звон золота наполнил комнату.
— Могу дать власть. Сожги книгу, и я сделаю тебя хозяйкой этого борделя. Ты будешь решать, кому жить, а кому гнить в подвале.
Николай усмехнулся, поправляя орден. Его глаза скользили по мне, как по товару на аукционе: