— Хозяйкой? — он фыркнул. — Ей место под хозяйкой. — Он швырнул на стол документ с печатью. — Подпись — и ты моя содержанка. Чистая постель, шёлк вместо этих лохмотьев. И никаких... — он кивнул на Петра и Дмитрия, — уродов.
Я взяла документ, делая вид, что читаю. Буквы плыли перед глазами: «Договор о передаче в личное пользование...». Внизу — подпись, уже готовая, будто моё согласие ничего не значило.
— Вы все... такие щедрые, — я уронила бумагу на пол. — Но я уже здесь. В этом доме. Зачем мне ваши клетки с золотыми прутьями?
Пётр вскочил, опрокинув стул. Его голос сорвался:
— Это не клетка! Это...
— Тише, мальчик, — Николай потянулся к моей руке, но я отступила к стене. Его пальцы схватили воздух. — Ты же видишь — она рождена для этого. Грязь — её стихия. Как таракан в щели.
Дмитрий вдруг рассмеялся. Достал из кармана пузырёк с ртутью — тот самый, из моего кошмара. Серебристая жидкость переливалась, словно живая.
— Знаешь, что происходит с теми, кто пытается убежать? — Он капнул ртутью на стол. Капля поползла к краю, оставляя за собой ядовитый след. — Они раскалываются на части. Как эта дрянь.
Пётр схватил свой механизм. Шестерёнки завращались, издавая пронзительный вой, будто крик раненого зверя.
— Перестаньте! — я ударила ладонью по столу. Звук приглушил гул механизма. Все замолчали. — Вы спорите, как псы за кость. А я... Я обвела их взглядом, улыбкой №5 — «Горькая ирония». — Я уже проиграла. Мне некуда бежать. Даже в будущее.
Тишина повисла, как петля. Николай первым встал, сунув пистолет в кобуру.
— Пустая трата времени. Таких, как ты, тысячи.
Он швырнул на стол горсть монет и вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стены. Дмитрий поднялся следом, сунув кошель мне в руку. Его пальцы задержались на моих, холодные и твёрдые.
— До завтра. Решай — или я решу за тебя.
Пётр остался последним. Его глаза блестели, как у ребёнка, потерявшего игрушку.
— Я... я всё равно приду. В полночь. У задней двери.
Когда дверь закрылась, я опустилась на пол. Золотые монеты высыпались из кошеля, катаясь по половицам, как слёзы.
Матрона вошла без стука. Её тень накрыла меня, как саван.
— Хорошо справилась. Усвоила урок: баба должна быть желанной, но недоступной. — Она подняла монету, лизнула её и сунула за корсет. — Сегодня ночью жди Волынского. Он заплатил за весь вечер.
За её спиной мелькнула тень Аглаи. Её лицо, всегда прекрасное, как фарфоровая кукла, теперь исказила ненависть. Губы, подкрашенные в алый, дрожали, а пальцы сжимали подол платья так, что костяшки побелели.
— Девка, — прошипела она. — Думаешь, ты особенная? Ты просто...
— Аглая! — в холле раздался голос. Мы обернулись. Купец Семён, её постоянный клиент, красный, как рак, тыкал пальцем в мою сторону:
— Я сегодня хочу её! Лизетту!
Аглая ахнула, будто её ударили. Её рука вцепилась в перила, чтобы не упасть.
— Семён Ильич, мы же договаривались... — её голос дрожал, как струна перед разрывом.
— Молчи! — он швырнул горсть монет Матроне. — Веду её сейчас.
Матрона кивнула мне, жестом указывая на лестницу. Аглая, задыхаясь от ярости, выбежала в коридор. Её крики эхом разнеслись по дому:
— Я тебя убью! Слышишь, шлюха? Убью!
Комната купца пахла луком, потом и дешёвым табаком. Он рычал, как зверь, кусая плечи, скребя ногтями. Я смотрела в потолок, думая о трёх мужчинах, чьи страсти оставили на мне меньше следов, чем этот пьяный торгаш.
Его руки были липкими, дыхание — тяжёлым, слова — грубыми. Но я не чувствовала ничего. Только холод.
А где-то внизу Аглая выла, разбивая посуду. Её крики сливались с движениями купца, который трахал меня на кровати.
Глава 21. Клеймо вора
Глава 21. Клеймо вора
Дождь прекратился, но сырость осталась — она въелась в стены, пропитала ковры, затаилась в складках штор, словно сам дом плакал кровавыми слезами. Я сидела на краю кровати, растирая виски опиумной мазью, запах которой смешивался с прогорклым ароматом старого дерева.
Голова гудела, будто внутри неё колотили молотом по наковальне. Отражение в треснувшем зеркале пугало: бледная кожа, синяки под глазами, губы, искусанные до крови.
На бёдрах — фиолетовые отпечатки пальцев купца Семёна. Он ушёл час назад, оставив после себя запах лука, пота и презрения. Но боль от его прикосновений меркла перед другим чувством — ледяным предчувствием. Аглая не простит. Никогда.
Я потянулась к потайной половице, дрожащими пальцами поддевая рыхлую доску. Холод металла кинжала Дмитрия обжёг ладонь.
Один взмах — и всё кончится, — подумала я, проводя большим пальцем по лезвию. Вспомнила его слова: «Смерть — слишком милосердный конец для таких, как мы». Но внизу уже поднимался шум. Голос Матрёны, острый как бритва, прорезал тишину: