— Где эта воровка?! Всем собраться в холле!
Сердце ёкнуло, будто сорвалось с цепи. Воровка. В этом доме это слово означало только одно — публичную казнь. Или хуже.
Холл напоминал театр абсурда. Девушки жались к стенам, перешёптываясь за веерами, их лица были бледными масками с нарисованными улыбками.
Клиенты — купцы с заплывшими глазами, чиновники в мундирах с тусклыми пуговицами — расселись на бархатных диванах, словно зрители перед началом спектакля. В воздухе витал запах ладана, смешанный с кислым ароматом вина и пота.
В центре, на дубовом столе с резными ножками, лежала груда «улик»: серебряная ложка с вензелем губернатора, кошель с гербовой печатью, янтарные чётки, которые я видела на шее у купца неделю назад.
И мой саквояж — старый, потертый, с оторванной пряжкой. Его содержимое было вывалено на стол: книга Бодлера с загнутыми уголками, лоскут с вышитыми розами (подарок Сони), флакон с опиумом, свёрток с сушёными травами.
Матрёна стояла рядом, сжимая в руке плеть с девятью хвостами. Её лицо пылало румянцем ярости, а глаза блестели, как у кошки, поймавшей мышь.
Аглая — в новом платье цвета малинового вина — прижалась к её плечу, держа в руках листок с печатью. На её шее поблёскивало моё колье — то самое, серебряное с бирюзой, что пропало три дня назад.
— Лизавета! — Матрёна ударила плетью по столу. Звон ложек заставил девушек вздрогнуть. — Подойди.
Каждый шаг давался как будто сквозь болотную трясину. Я спускалась по лестнице, цепляясь за перила, чувствуя, как подошвы липнут к ступеням от пролитого кем-то вина. В кармане платья жгло холодом лезвие. Сейчас. Сейчас можно всё закончить. Но пальцы не слушались.
— Ты думала, спрячешь? — Матрёна пнула саквояж, и он с грохотом упал на пол. Страницы книги Бодлера разлетелись, как мёртвые бабочки. — Искала крамолу — нашла воровство!
Аглая выступила вперёд, размахивая листком. Её голос звенел фальшивой скорбью:
— Вот расписка от ювелира! Он опознал колье, которое ты продала вчера!
Девушки зашептались. Варя, всегда молчаливая, прикрыла рот рукой. Соня, стоявшая у двери, сжала свой крестик так, что костяшки побелели.
— Это не моё… — начала я, но Матрёна перебила, ударив плетью по воздуху:
— Молчать!
Она схватила ложку, поднеся её к свету люстры. Вензель «Г.С.» — герб губернатора Свечина — был отчётливо виден.
— Из сервиза Его Превосходительства! Её нашли в твоей постели!
— Кто-то подбросил… — голос предательски дрогнул. Я знала, как это выглядит: виновная дрожит, оправдывается. Игра была поставлена идеально.
— Ложь! — Аглая вскинула руку, указывая на меня. Её ноготь, окрашенный хной, дрожал от возбуждения. — Она обкрадывала всех! Даже Соню!
Соня вскрикнула, будто её ударили. Её глаза встретились с моими — в них читался ужас и… вина?
— Нет… Я не…
— Показать ещё? — Аглая вытащила из-за корсажа письмо с царской печатью. — Письмо от полковника Ржевского! Ты хотела продать его секреты?!
Ложь была настолько чудовищной, что даже клиенты заворчали. Полковник Ржевский, тот самый, что приходил три дня назад, вряд ли доверил бы проститутке государственные тайны. Но Матрёна уже раскачивала плеть, наслаждаясь моментом.
— По закону, воричек клеймят. — Она провела пальцем по моей щеке. Ноготь оставил царапину. — Но я добрая. Всего двадцать ударов. Если выживешь — научишься.
Две горничные — Марфа и Дарья, те самые, что мыли полы и приносили нам опиум по ночам — схватили меня за руки. Их пальцы, грубые от работы, впились в запястья.
— Не трогайте меня! — я вырвалась, но Аглая подставила ножку. Пол ушёл из-под ног. Я рухнула на колени, ударившись лбом о край стола. Кровь хлынула из раны, заливая левый глаз.
— Привяжите к столу! — закричала Матрёна.
Меня перевернули на спину. Дубовая поверхность впилась в лопатки холодом. Верёвки обвили запястья и лодыжки, впиваясь в кожу. Запах лака, вина и крови смешался в тошнотворный коктейль. Где-то рядом зазвенел бокал — клиент наливал вино, чтобы лучше видеть зрелище.
— Начинаем!
Первый удар пришёлся по рёбрам. Кожа вспыхнула огнём, будто меня окунули в кипящее масло. Я вцепилась зубами в нижнюю губу, чтобы не закричать. Второй удар — ниже, разрывая ткань юбки. Кто-то из девушек ахнул.
— Признавайся! — Матрёна дышала тяжело, как будто сама получала удовольствие.
— Не… я…
Третий удар. Четвёртый. Кровь проступила сквозь рубашку, тёплые капли скатились по бокам. Я смотрела в потолок, где паутина качалась под сквозняком. Вспомнила, как Петр показывал мне бронзовый цилиндр: