Париж. Чужое слово, чужая жизнь. Но разве я не чужая везде? В кармане жгли кровные деньги, а в груди — медальон с женщиной, чью судьбу я повторила.
К полудню я дошла до покосившейся часовни у дороги. Внутри пахло плесенью и ладаном. На стене висел иконостас с потускневшими ликами святых. Я опустилась на колени, не молясь, а просто пытаясь перевести дух.
— Куда путь держишь, девка?
Старик в рваном тулупе стоял в дверях, опираясь на посох. Его глаза слезились от ветра.
— На запад, — ответила я, пряча лицо в платок.
— Там чума, — хрипло засмеялся он. — В Париже.
— Здесь тоже.
Он плюнул на пол и ушел, бормоча что-то о проклятых душах.
Я достала медальон. Женщина с фотографии улыбалась, не зная, что её ждет. Я закрыла крышку.
— Прости, — прошептала ей, а может — себе.
Дорога звала дальше. Я встала, стряхнула снег с подола и зашагала навстречу ветру. Солнце, пробиваясь сквозь тучи, бросало красные блики на снег, будто указывая путь.
Где-то там, за горизонтом, был Париж. Или смерть. Или свобода. Но сейчас это не имело значения. Шаг за шагом, я шла — не к чему-то, а прочь. Прочь от прошлого, от крови, от Лизетты, которая умерла сегодня ночью в мастерской Николая.
Новая жизнь начиналась с дороги. Холодной, бесконечной, но своей.
Вот только далеко мне уйти не удалось.
____________
Буду рада вашему мнению в комментариях) И подписывайтесь, чтобы не потеряться
Глава 24. Железные объятия тьмы
Глава 24. Железные объятия тьмы
Холод. Он пробирался сквозь кожу, цеплялся за кости, высасывал последние капли тепла из тела. Я сидела на каменном полу камеры, прижав колени к груди, и смотрела, как дыхание превращается в пар.
Стены, покрытые инеем, сливались в серое месиво, а узкое окошко под потолком пропускало лишь лоскуты тусклого света. Где-то за дверью слышались шаги, лязг ключей, стоны — звуки, ставшие фоном этого нового ада.
Как я сюда попала?
Пальцы вцепились в волосы, вырывая пряди. Всего несколько часов назад я шла по дороге на запад, мечтая о Париже. А потом — крики, топот копыт, черные мундиры, вынырнувшие из метели. Николай стоял среди них, его лицо — маска из льда.
— Благодарности не ждал, но и такой глупости… — он бросил на меня взгляд, будто рассматривал дохлую крысу.
Меня скрутили, не дав даже вдохнуть. Пистолет, деньги в лифе, медальон — всё отобрали. Последнее, что я помнила перед ударом прикладом по голове, — это глаза Николая. Не гневные. Разочарованные.
Скрип двери вырвал меня из оцепенения. В камеру вошли двое: Николай в чёрном мундире и тюремщик с фонарём. Свет ударил в глаза, заставив зажмуриться.
— Поднять! — тюремщик пнул меня сапогом в бок.
Я встала, цепляясь за стену. Николай молчал, скрестив руки. Его взгляд скользил по моему лицу, разорванному платью, грязным рукам.
— За что? — прошептала я, чувствуя, как дрожит голос.
Он сделал шаг вперёд. Рука взметнулась — удар пощёчины оглушил. Губа лопнула, кровь брызнула на пол.
— За то, что не умеешь слушать. — Его голос звучал спокойно, будто он читал лекцию. — Я предлагал путь. Ты выбрала смерть.
Тюремщик засмеялся, вытирая слюну с бороды. Николай продолжил:
— Обвинение: помощь революционерам. Шпионаж. Убийство графа Орлова. — Он вынул из кармана медальон, мой медальон, и бросил его под ноги. — Доказательства? — усмехнулся. — Ты сама.
Я плюнула ему в лицо. Слюна, смешанная с кровью, попала на щёку. Николай медленно вытер её перчаткой.
— Двадцать лет каторги. Или виселица. — Он наклонился, чтобы наши лица оказались на одном уровне. — Но я милосерден. Подпишешь признание — отправлю в публичный дом при тюрьме. Выживешь.
— Ублюдок… — я попыталась ударить его, но тюремщик схватил за волосы.
Николай выпрямился, поправляя мундир.
— Подумай до утра.
— Ну что, шлюха, одумалась? — Николай шагнул в камеру, скинув перчатку. Его мундир блестел, будто насмехаясь над моей грязью.
Я молчала, уставившись в пол. Снег с его сапог растаял лужицей у моих ног.
— Встань, когда с тобой говорят! — Тюремщик ударил дубиной по стене, осыпая меня крошками штукатурки.
— Оставь нас. — Николай махнул рукой, не отводя глаз от меня. — И принеси горячего вина. Видишь, замёрзла.
Дверь захлопнулась. Он присел на корточки, его пальцы вцепились в мой подбородок, заставляя поднять голову.