— Не бойся. Это конец твоих мытарств.
Голос под капюшоном звучал приглушённо, но знакомо. Незнакомец протянул руку в чёрной перчатке.
— Выходи. Здесь ты в безопасности.
Я отползла глубже в тень, прижимая к груди окровавленный подол.
— Кто вы? Что вам от меня нужно?
Он вздохнул, шагнул внутрь. Повозка накренилась под его весом. Холодное лезвие ножа блеснуло в свете фонаря — я вскрикнула, но он лишь разрезал верёвки на моих запястьях.
— Сейчас увидишь.
Его пальцы дрогнули, скидывая капюшон. Огоньки фонаря выхватили из темноты шрам на скуле, знакомый до боли.
— Дмитрий? — голос сорвался в шёпот.
Он поймал мою руку, прижав ладонь к своему лицу. Кожа под пальцами была горячей, живой.
— Ты думала, я брошу тебя в лапах брата?
Особняк Волынских возвышался над Невой как чёрный клык. Дмитрий нёс меня на руках через двор, где мраморные статуи призраками белели в темноте. Я уткнулась лицом в его плащ, вдыхая запах стали и сандала — тот самый, что витал в комнате с кинжалом под половицей.
— Почему? — прошептала я, когда он перешагнул порог библиотеки с дубовыми панелями до потолка. — Ты же презираешь слабость.
Он опустил меня на диван перед камином, где уже плясали языки пламени. В свете огня его лицо казалось вырезанным из старого дуба — жёстким, испещрённым трещинами прожилок.
— Потому что он — моя кровь. — Дмитрий с силой швырнул полено в огонь, осыпая искрами ковёр. — И я не позволю ему красть то, что принадлежит мне.
Он повернулся, и вдруг я увидела то, чего раньше не замечала — тень под левым глазом, седую прядь у виска. Николай состарил его за эти месяцы.
— Он убил её. — Дмитрий достал из сейфа потёртый портрет. На нём девушка с моими глазами обнимала двух мальчиков — один со шрамом, другой с ямочками на щеках.
— Моя Анастасия. Сестра. Он подсунул ей опиум, когда узнал, что она передаёт мне документы Третьего отделения.
Я протянула руку, но он отшатнулся, будто фотография жгла пальцы.
— Теперь он пытается сломать тебя. Чтобы я снова почувствовал ту боль.
Три дня в золотой клетке. Комната с шёлковыми обоями цвета спелой сливы. Окно с решёткой, за которой бушевала Нева. Служанка Ольга — молчаливая, с руками, вечно пахнущими лавандой — отмывала меня как дорогую вазу.
— Барин приказал всё лучшее, — бормотала она, вытирая кровь с моих рёбер. — И платье новое сошьют, к ужину готовьтесь.
Первая ночь. Я металась между кошмарами: Николай с плетью, Матрёна с ножницами, Аглая, смеющаяся над моим трупом. Проснулась от того, что кто-то гладил мои волосы. Дмитрий сидел на краю кровати, его пальцы дрожали.
— Я не позволю им тебя тронуть, — прошептал он, прежде чем исчезнуть, как тень.
Второй день. Прогулка в зимнем саду под присмотром двух горничных. Апельсиновые деревья в кадках, фонтан с купидонами, статуя Аполлона с отбитой рукой. В кармане платья — нож, подсунутый Ольгой.
— От барина, — шепнула она, застёгивая мне корсет. — Сказал, будете знать, где спрятан.
Третий вечер. Зеркало показало другую Лизу: в платье из серебряного газа, с рубиновой заколкой в волосах. Я поворачивалась, ловя отражение — ни синяков, ни шрамов, только тень за спиной в виде Дмитрия.
— Вы прекрасны, — он стоял в дверях, в мундире с орденом Святого Владимира. — Как богиня мести.
Ужин длился вечность. Фазаны в вишнёвом соусе, устрицы, персики из оранжереи. Дмитрий говорил о Париже, о своих связях, о доме на берегу Сены. Я косилась на нож для дичи, лежавший между нами.
— Ты молчишь. — Он опёрся локтями на стол, изучая меня. — Боишься, что это ловушка?
— Знаю, что это ловушка. — Я провела пальцем по краю бокала. — Просто не поняла ещё — для кого.
Он рассмеялся, откинувшись на спинку стула. В этом смехе слышался звон кандалов.
— Хочешь знать правду? — Он достал из портфеля пачку бумаг. — Матрёна продала «Белый павлин» моему брату неделю назад. Завтра он передаёт его Аглае.
Лёд пронзил грудь. Я вцепилась в скатерть, чтобы не упасть.
— За что?
— За то, что ты жива. — Он швырнул на стол фотографию: Аглая в объятиях Николая у входа в бордель. — Она его любовница. Это она подбросила тебе письма Орлова.
Комната поплыла. Я увидела Аглаю, прижимающую к губам мой медальон в ту ночь обыска. Её шёпот: «Твоя очередь гореть».
— Она умрёт? — спросила я, но Дмитрий покачал головой.
— Смерть — слишком милостивый конец. Мы возьмём её живьём.